Чужак - Симона Вилар

Вечером того же дня в Городец прибыл гость. И не из Киева, а по реке на лодке-расшиве спустился. Задел лодкой о корягу в Черторые, до берега пришлось вплавь добираться. И сразу в Городец.

О госте Карине сообщил Гудим, беспрепятственно слонявшийся по усадьбе. Вот он, вернувшись под вечер в избу у забора, где тихой узницей жила-таилась Карина, и поведал о пришлом.

— Веселый он такой, да еще и гусляр. Песни поет такие, что боярыня Любава наслушаться не может. Да еще и дочку свою старшую все к нему под бок подсаживает. Здесь, оказывается, все его знают и любят. Вот Любава и привечает гостя, делится новостями да держит при себе, не советуя спешить в Киев, пока все не уляжется. А зовут молодого гусляра Кудряшом.

Карина встрепенулась. Попросила Гудима привести к ней гостя, но так, чтобы никто не проведал.

Кудряш пришел, когда на дворе уже смеркалось. Возник на пороге, а Карина только глядела на него, словно не узнавая. За прошедшие полгода изменился Кудряш. Вроде такой же веселый да прыткий, но какой-то иной, более мужественный, даже повзрослевший. И острижен иначе, кудри свои длинные обрезал коротко, бороду отпустил. Раньше воином казался, а сейчас, в рубахе до пят да в лаптях, с гуслями через плечо, — и впрямь только гусляром мог зваться. Рубаха его тоже не по-здешнему была расшита: у полян обереги-узоры все больше в виде цветов да петушков вышивали, а у Кудряша пестрой елочкой узор ложился.

— В Новгороде все так носят, — ответил Кудряш на вопрос Карины, а сам все обнимал ее, целовал в губы так, что толкающийся тут же Гудим даже захихикал.

Карина поняла, что Кудряшу еще никто не сказал о Белене. Язык, видно, ни у кого не повернулся, вот и она молчала. А Кудряш, погладив бесцеремонно ее по животу, спросил, мол, чье дите она носит? Никак, Селяниновича, раз он ее тут прячет. А может, и его, Кудряша, — и подмигнул хитро. Но тут же добавил: уж не Торира ли Ресанда ребенок?

— Глупый ты, Кудряш, — отвела его руки Карина. — Пустобрехом пошел по свету, пустобрехом и вернулся.

— Ну не скажи. Меня вон в Новгороде знаешь, как привечали! Там у них своего Бояна нет, да и песни все больше какие-то протяжные да унылые поют. Вот я и показал им, что такое южная песня полянская, с присвистом да притопом, с радующей душу мелодичностью задорной. Так что не было ни двора, ни усадебки, где бы мне гривны не подавали за исполнение, куда бы не зазывали. — И посерьезнел вдруг.

— Не дело, когда люди, почитающие одних богов, воевать между собой собираются. Я Олега видел, говаривал с ним, вот и понял, что он не успокоится, пока Аскольда с Диром власти не лишит. Мне-то дела нет до братьев-варягов, но как подумал, к какой сече это приведет… А так новгородцы эти ничего, и союзники их — меря, кривичи, чудь — тоже ничего. Ладить с ними можно. Говорят только чуть иначе, чем мы. Днепр наш Славутич — ха! — Непрой зовут. А наш липень называют грозовиком[152], желтень — поздерником[153], а березозол — сауханом. Ну и, конечно, бороды они носят, как северяне, а тех, кто только усы отпускает, как многие в Киеве, — кличут ляхами[154]. У ляхов ведь тоже так принято. Да и их девки не носят длинных колтов, все больше височными кольцами довольствуются. А девки-то у них ладненькие, большеглазые, только больно тощи. Наши-то попышнее будут. Хотя вот ты, Карина, сошла бы за новгородку, та же в тебе стать — гордая. Ну, я имею в виду, что такой ты была раньше, пока не понесла.

И внезапно спросил:

— Как там Белёнка моя?

Карина боялась этого вопроса. Молвила, что давно не видела Белену, сама же в сторону глядела, опасаясь, что неожиданно навернувшиеся слезы выдадут ее. Тут, правда, Гудим зацепил стоявшие на полавке горшки, те посыпались, и Карина отвлеклась — наклонилась, собирая черепки, тряпицей промокая разлившийся квас. Кудряш начал ей помогать. И вдруг поднял лицо, так что почти глаза в глаза смотрели.

— А ведь я встречал в Новгороде Торира твоего. Даже чуть не подрался с ним, когда тот на меня наседать стал. Я ему: мол, откуда мне было знать, что Каринка твоя? Она молчала, да и ты ее сторонился. Но потом даже помирились с ним, пили брагу, походы былые вспоминали. И знаешь, Карина, Торир-то при Олеге не простой воин, а гридень ближайший в дружине. Странно, не правда ли? Вот я его и спросил, как же он с Олегом на Киев идет, там ведь копье его, все побратимы, войной испытанные. Ох, и задел же я его этим вопросом! Торир словно песьей крови глотнул, так скривился. И ничего мне не ответил. А я потом его на капище Перуна видел. Знатное такое капище, Перынь называется. И скажу, даже в Киеве богатом нет столь славного места почитания бога, даже Велесово капище ему уступает.

— А что Торир? Придет ли?

— Ясное дело. И уж не знаю, как его здесь встретят. Раньше он Киев охранял, а нынче.:. Слыхал я, что Аскольд с Диром его пыткам лютым подвергли. И как увидел я его рядом с Олегом, понял: не зря. Но что любви к ним у Резуна от этого не прибавилось — это как боги святы. Вот такие-то дела, Карина. Не предскажу, как теперь ваша встреча состоится. Но кланяться он тебе велел низко. Так что прими поклон.

И Кудряш склонился, касаясь рукой земляного пола. А выпрямился — и тряхнул головой так, словно еще не отвык от привычки буйные кудри за плечи забрасывать.

Карина молчала. Ох, и играют же их с варягом судьбами Доля и Недоля! Будущее виделось ей темным, туманным, но со всполохами багряными, кровавыми… И дитя в утробе, словно ему передалось волнение матери, забилось вдруг так, что спина заныла. Неудобно стало сидеть под полавком, среди черепков.

Она застонала, поднимаясь, Кудряш подал ей руку, помогая встать.

— Знаешь, что скажу? Я как разведал тутошние вести, сам подумал: может, оно и к лучшему, что Олег идет? Он-то правитель получше наших будет. У него слободы не жгут, врагов в города не пускают да бояр не режут. К тому же… Знаешь, что Олег сказывал? Будто Аскольд наш прежде рабом был. Может, оттого не получается ему править как надо? А Олег на него зело как зол. Вроде бы Аскольд с людьми Рюрика шел, когда Киев его призвал. Так что обманул он князя Новгородского, его силу себе приписал. Да только когда то было…

Он отсел в сторонку, глядя прямо перед собой, и видно было; что ему не по себе.

— Ну, уж, что я Олегу помогать не стану, это точно. А пришел я за Белёной. Заберу ее отсюда, пока до беды не дошло. Даже если упираться станет, заберу. Да что с тобой, Карина? Пошто глядишь так? Не стряслось ли лиха с ладой моей?

— А сам как чуешь?

Лицо Кудряша стало каменеть прямо на глазах. Еще, кажется, и улыбка не сошла, еще светились глаза — а вмиг, словно сумерки серые покрыли его. Тихо вдруг так стало, что, когда с лучины в корчагу с водой упал уголек, оба вздрогнули от этого звука.