Чужак - Симона Вилар

— В Днепр входим, — сказал, подходя к Карине, Третьяк. — А там и Вышгород. Слышь, Каринка… Как думаешь, может, Олег удовлетворится Любечем-то?

Карина думала, что с приходом Олега у нее появится надежда встретиться с Ториром. Но опять появление ее варяга несло с собой опасность и кровь. Когда-то она сама посоветовала ему прийти к врагам открыто, мстить с поднятой личиной. Но как подумалось, сколько крови может пролиться… Страшно становилось. И зря Третьяк себя успокаивает. Олег уже расправил соколиные крылья, и только наивный поверит, — что он замыслил поход, собрал рать лишь ради Любеча.

Третьяк стоял рядом с хозяйкой, положив искривленную руку на высокий ствол резного изваяния на носу, жевал смолу, как заправский варяг, твердил, что Киев еще никто не смог взять с ходу. И вдруг подался вперед, выругался, вглядываясь в берег.

— Лопни мои глаза!.. Что же это такое, спрашиваю я вас, ради всех богов-небожителей?!

Теперь и Карина увидела. Даже невольно сжала лунницу-оберег на груди. Ошибиться было невозможно: за густыми кустами маячили силуэты древлян — их воинское полузвериное обличье и раскраску ни с чем не спутаешь. Но враждебности древляне не проявляли. Двигались в направлении Киева тихо, по-звериному. А среди них то и дело мелькали привычные фигуры воинов-полян, в знакомых булатных доспехах, островерхих шлемах.

— Шла бы ты укрыться в палатку, Карина, — сказал Третьяк, осторожно отступая за развешанные по бортам щиты тиверцев.

Но Карина не тронулась с места. Она увидела…. Застыла, не спуская глаз с двух всадников, появившихся на песчаном откосе. Даже сердце похолодело, когда узнала обоих. И помыслить не могла увидеть их рядом.

На белом длинногривом коне сидел Дир. Конь у него был приметный, по нему князя сразу узнаешь, хотя Дир и был в доспехах, на голове высокий островерхий шлем, лицо полускрыто наносьем, как бы делившим его пополам до губ. А рядом с Диром был некто, указывающий длинной рукой в сторону Карины. Она узнала Мала-Рыся. Торс его был обнажен, лишь на плечо наброшена медвежья шкура, а поперек седла лежала утыканная шипами палица. На длинных серых волосах древлянина блестел дорогой венец с каменьями — венец старшего князя, каким его сделал наворопник Торир, чьим поверенным и был Рысь. Но теперь он сидел на коне так близко к Диру, что колени всадников едва не соприкасались.

Дир тронул коня шенкелями, съехал почти к самой воде и махнул рукой.

— На ладье! Причаливай!

— Налегли на весла! — негромко, но твердо приказала Карина. Она увидела, как Дир глядит вслед проплывающей ладье, что-то еще крикнул, но за ударами била и за скрипом уключин она ничего не разобрала. Карина присела за щитами на бортах, боясь и глянуть. Тиверцы гребли. Им тоже не было резона слушать, кого бы то ни было, особенно когда в ладью полетели стрелы, впивались в щиты, заслонявшие гребцов. Проня высунулась, было из палатки, но, увидев торчавшую из мачты стрелу, нырнула обратно.

— Что творится, великий Велес! — скулила она за полотняным пологом. — У самого Киева бесчинствуют басурмане!

Зато Гудим не испугался, украдкой поглядывая из-за щитов, он сообщил, что набежчики отстали, задержались за разлитыми заводями, за топкими берегами.

— Это Перун нам помог, да? — спрашивал он у тиверцев. Лицо его разрумянилось, глаза блестели.

А Карина впервые пожалела, что взяла с собой мальчишку. Ибо она не знала, как теперь быть. Рысь ведь наверняка сказал Диру, что она была с Ториром, — он всегда так считал. Теперь Дир не оставит ее в покое. Он и раньше подозревал, что она связана с наворопником Олега. Теперь же Рысь подтвердил это. О великие боги, что же теперь ее ждет?!

Когда уже подходили к Киеву, Карина неожиданно велела держаться левого берега, плыть за островами и причалить в Заречье, недалеко от места, где приставал паром. То есть ближе к Городцу Микулы Селяниновича.

Они с боярином говорили так долго, что длинные распущенные волосы Карины успели высохнуть после бани, а масло в открытой чашке глиняного светильника почти выгорело. Микула медленно опустил пальцы в корчагу с водой и затушил слабо трепещущий огонек. Только теперь стало заметно, что в открытые по теплой поре окна струится сероватый утренний свет. А там и петухи начали перекличку.

— Я сделала все, чтобы не привлечь к твоей усадьбе внимания, — негромко сказала Карина. — Перед тем как сойти на берег, отдала свой наряд и корзно Проне, обрядила ее и велела тиверцам плыть далее по Днепру. Сама же оделась в Пронин плат и летник, пешком шла к тебе с Третьяком да с братучадо своим Гудимом. Нас даже Любава не сразу узнала.

— А товары?

— Какие могут быть товары, когда речь идет о моей жизни… о жизни моего дитя? Все отпустила. Стражи на вышках доложат Диру, что моя ладья прошла вниз по реке. А корабль я, считай, Проне в приданое дала. Жених ее и остальные тиверцы так просто не сдадутся Диру, когда у них такое богатство. Может, и успеют проскочить.

Микула помолчал. Оба понимали, под какой удар поставила тиверцев и освобожденную рабыню Карина, переведя на них подозрение Дира. Да только, как говорится, своя рубашка…

— Это ты мудро решила, — даже одобрил Микула. — Хорошо, что и Любава моя тебя недолюбливает, приняла не как должно да поселила в стороне. Мне даже не сразу донесли, что какие-то гости в баньке парятся.

Карина опустила голову.

— Пойми, некуда мне было больше податься. Древляне на меня лихое наговорили, и Дир им верит. Теперь, если я появлюсь в Киеве, меня тут же схватят. Сам же говорил, что вече давно силу свою потеряло. Кто заступился бы? Я даже о перунниках подумывала дорогой. Я уже дважды к ним обращалась, но всякий раз за Резуна просила. Но Торир — он ведь из их братии. А я что… Свидетельница лишняя. Захотели бы они со мной возиться да гнев на себя накликать, когда их только вернули в город?

Она умолкла, пытаясь в полумраке разглядеть лицо Микулы. Сильного и надежного Микулы, с которым столько дел было сделано, который всегда помогал, выручал, где советом, где кошелем. Но одно дело общие планы ковать, другое искать защиты, когда ты под подозрением. Так она могла беду на его Городец накликать. И Карина вглядывалась в лицо боярина, пытаясь прочесть мысли Селяниновича. Он был силен и мудр, но всегда умел блюсти свою выгоду.

— Если велишь… Я уйду на заре.

— Да куда ты пойдешь, на сносях-то, Болота еще не опали, заводи стежки-дорожки перегородили.

Кажется, она тихо вздохнула, все еще боясь поверить.

Микула тем временем добавил масла в лампу, высек искру, и, когда огонек появился на носике лампы, от светильника привычно запахло горьковатым запахом масла и душистых трав. Высветилось и лицо Микулы — лобастое, мрачное, с суровыми серыми глазами под тяжелыми веками. Он в упор глядел на сидевшую перед ним беременную бабу с распущенными черными волосами, обтекавшими ее до бедер.