Чужак - Симона Вилар

— Домой хочу, — вздохнула Карина протяжно. Но тут же чуть охнула, когда ребенок толкнулся в животе. Ишь, бойкий какой! Она погладила живот ладонью, и дитя успокоилось.

Третьяк заметил ее жест.

— Говорил же тебе, баба глупая, что не след на сносях ездить в такие-то дали.

— Ты ведь понял, зачем я ехала? Мне ли рожать новую жизнь, когда старые долги за мной числились?

Третьяк только кивнул. Оглянулся на идущего среди тиверцев Гудима; тот шел, что-то тихо напевая. Низко поклонился шесту с домовиной, зашептал что-то, словно творя заклинания.

Наконец в чаще стали встречаться и более обжитые места: обширные росчисти среди вековых боров, поля, небольшие, в три-четыре двора, селища с непривычными для чужаков избушками, крытыми корьем. А там появилась и сама великая река Десна.

Гудим только глаза округлил, увидев корабль у берега. Длинный, осмоленный, с вырезанной на носу головой невиданного зверя, похожего не то на сказочного дракона, не то на взбесившегося коня. Объявившаяся родственница мальчика не беспокоила, и он сидел на берегу, глядя то на корабль, то на куда-то текущую реку, то на боярыню (теперь ему казалось, что он припоминает ее, но все равно было боязно). Карина занималась делами. Долг долгом, но она и сюда прибыла не просто так, успела поторговать с местным людом. С собой привезла киевские товары, считавшиеся в этой глуши невиданной роскошью: разрисованные горшки, замки для ворот, стеклянные бусы-украшения, нарядное сукно с узором. Все это выменяла на мед лесных бортей, пушнину, руду.

Третьяк ворчал, мол, беременной-то бабе только о торге-мене и думать. Но уже знал, какова хозяйка. Подсел к Гудиму, объясняя, что вои Карины опытные, они не только охраняют ее в таких поездках, но и знают, как товар сберечь, как уложить на ладье так, чтобы не намок и судно не кренилось. А Карина по торговому делу иного купца за пояс заткнет.

— Она вообще все знает, — говорил он, угощая, Гудима хлебной горбушкой с копченым темно-красным мясом. Гудим подумал, что ничего вкуснее не пробовал. И становилось легче оттого, что с ним не баба возится, а такие славные хоробры. С бабой он не знал бы, о чем и говорить.

Карина тоже не знала, как себя вести с Гудимом. Немного порасспрашивала о том, как жилось на капище, не обижали ли — и все. Оказалось, она вообще не больно знала, как общаться с детьми. Вот когда родит сама… И она хотела поскорее вернуться, чтобы разрешиться от бремени у себя дома. Там, ей так казалось, будет легче. Ведь роды… Не хотелось думать, сколько баб умирают в родовой муке. Но сама Карина носила живот легко — не испытывая болезненных неудобств, как другие. Вот и разродиться должна легко. Правда, Карина все еще побаивалась внимания Дира. Однако в Киеве она все же сама себе госпожа, нарочитая хозяйка, с ней многие считаются. А может, и перебесился уже Кровавый Дир или уехал куда. Ей же главное — родить. И чтобы ребеночек был похож на Торшу… Она вздохнула. Где-то он теперь? Увидит ли когда-нибудь своего сына? Ей ведь местные ворожеи сразу предрекли — по всем приметам будет сын.

К вечеру следующего дня они у же шли по союзным Киеву землям богатого племени северян. Здесь уже многое было привычно: окруженные плетнями поля, села на много дворов, избы и землянки под соломенными шапками крыш, столбы изваяний богов на возвышенностях. На лугах паслись тучные пегие коровы, женщины стирали у мостков белье, порой проезжали дозорные отряды, по виду не отличающиеся от Полянских — в таких же кольчужных рубахах до колен, в остроконечных шлемах.

Вскоре водный путь Десны привел их к богатому Чернигову —основному городу северянского племени — Чернигов располагался на высоком берегу реки, это была мощная крепость из толстых бревен, от ограды города до самой Реки спускались посады и слободки. Пристань была широкой, у причалов покачивалось на волне немало кораблей-насад, челнов долбленок и лодок-расшив.

Однако ныне в Чернигове царило необычное оживление, у берега толпились воины, с вышек трубили в сурму, требуя пристать. Лишь когда убедились, что на длинной ладье прибыли обычные торговцы, да еще под управлением беременной бабы-киевлянки, сообщили, что происходит в городе — А весть была неожиданная. Оказалось, что Олег Вещий взял Любеч. Круто взял, с боем. А ведь Любеч был неприступной крепостью, своего рода северными воротами к Полянским землям. Олег же взял его меньше чем за день. Правда, не велел своим людям грабить город, а казнил лишь отряд детинца, оказавший его войску сопротивление.

— Сила у Олега немалая, — объясняли черниговцы. — С ним и словенское войско, и отряды мери, чуди, кривичей. Немало с Олегом и варягов. Варяги пришли в Ладогу большим войском, и многие гадали, схлестнется ли с ними Вещий или нет? Но Олег очаровал воинственных гостей, посулил славу и золото — и сумел-таки переманить к себе. Так что теперь у него войско, какого еще не знали на Руси. И Олег идет по Днепру к Киеву.

— А в Киеве-то что? — разволновался Третьяк.

— Ну, Аскольд-то уже велел ополчение собирать да с окрестных подвластных племен отряды кличет. А Дир тем временем заручился союзом со степняками, хазар черных нанял. Поговаривают, что и с древлянами связался.

— С древлянами?! — в один голос ахнули Карина и Третьяк. — Это же первые враги полян.

— То-то и оно. Бояре были против такого союза, ну да дело уже сделано. Все одно войско для обороны полян набирать где-то надобно. Но что сечи великой не избежать — и к волхвам не нужно обращаться.

Карина с Третьяком только переглядывались. А тиверцы, когда отошли от Чернигова, на всякий случай облачились в доспехи.

Однако по пути никакой беды не случилось, и Карина успокоилась. Видать, не зря столь богатое подношение принесла она Велесу-путевому в Чернигове. И она стояла на носу ладьи, подставив лицо солнышку позднего травня, смотрела на проплывающие мимо берега, на золотившиеся от россыпей одуванчиков склоны. Над рекой царила тишина, нарушаемая лишь скрипом уключин да тихим плеском воды. Серебристая рябь на поверхности указывала на водовороты.

От мыслей Карину отвлекла взятая в дорогу рабыня-прислужница. Звали ее Проня, она была молода, проворна, и Карина осталась бы ею довольна, если бы Проня в пути не завела шашней с одним из тиверцев, и теперь она умоляла хозяйку отпустить ее с милым в его земли. Правда, сам тиверец не просил о том хозяйку, и так довольствуясь милостями Прони. А та не отставала от Карины, ныла, умоляла. Карина о другом думала, молящий голос рабыни ее изводил, и она жестко велела той вернуться в палатку у мачты. Проня только ворчала недовольно, ее милый посмеивался, но жалеть полюбовницу не стал.