Что там, за дверью? - Павел Амнуэль

— Господи, — Себастьян крепко сжал трубку, будто этот жест способен был удержать собеседника, не позволить ему исчезнуть, — Дин! Что с вами случилось? Где вы?

— Надо поговорить, — прервал его Форестер. — Вы не можете уйти из дома? Я все знаю, — добавил он торопливо, — вы под домашним арестом, кто-то вас сейчас заснял в окне, по Эй-би-си показали крупным планом.

— Есть черный ход, — сказал Себастьян, — но там, скорее всего, тоже кто-нибудь дежурит: если не репортеры, то полиция.

— Жаль, — сказал Форестер. — Очень.

— А вы где? Вас не задержали? Не допрашивали?

— Судя по вашему вопросу, нет, не задержали и не допрашивали.

— Что значит — судя по моему вопросу? — не понял Себастьян.

— Надо поговорить, — повторил Форестер. — Послушайте, у нас нет другого способа, кроме… Нет, не получится. Пока я буду вам объяснять…

— Что объяснять?

— Попробую сам, — сказал Форестер. — Боязно, конечно…

— О чем вы?

— О чем ты, Басс? — спросила Памела, выйдя из ванной, обмотанная полотенцем. Мокрые волосы струились по плечам, будто у русалки. — С кем ты разговариваешь?

— Хорошо, попробую, — сказал Форестер, отвечая на просьбу, с которой к нему никто не обращался. — Очень надеюсь, что там такая же планировка улицы, и ваш дом не сдвинулся ни на фут…

— Куда, черт возьми, может сдвинуться дом? — закричал Себастьян, чувствуя, что ахинея, которую неожиданно понес Форестер, сведет его с ума. Может, он говорил для кого-то, кто мог его слышать и кому не следовало понимать суть разговора?

— Договорились, — сказал Форестер, будто действительно успел с кем-то о чем-то договориться, — я скоро. Надеюсь…

То ли он положил трубку, то ли связь прервалась по другим причинам — в трубке послышались короткие гудки.

— Кто это был? — беспокойно спросила Памела. — Смотри, там, за окном, журналисты…

— Форестер, — ответил Себастьян. — Я его не понял. По-моему, он заговаривается. Пожалуйста, Пам, не подходи к окнам, если не хочешь, чтобы тебя показали по всем каналам.

— Басс, — сказала Памела, — как мы теперь жить будем? А этот твой Форестер хорош! Почему он сдал нас полиции? Негодяй!

— Погоди, Пам, — пробормотал Себастьян. — Ты все время думала о том, что Дин… Это чепуха!

— Да? — воскликнула Памела. — Почему он привел нас в ту комнату? Как нас там нашли полицейские?

— Пам! Ты сама веришь в то, что говоришь?

— А во что я должна верить? Что Элен на наших глазах… Что она…

Нервное напряжение достигло наконец критического значения, когда поведение человека становится непредсказуемым: Памела могла впасть в истерику, и Себастьян ее понял бы, она могла кричать, рыдать и бросаться на мужа, Себастьян понял бы ее и в этом случае, она могла, наконец, упасть на кровать, зарыться лицом в подушку и тихо плакать, на это было бы мучительно смотреть и ничего невозможно сделать, но Себастьян и тогда понял бы свою жену и постарался помочь ей прийти в себя.

Памела, однако, поступила иначе, и остановить ее Себастьян даже не попытался — он меньше всего ожидал, что она распахнет окно и закричит журналистам и многочисленным зевакам, собравшимся после работы поглазеть на объявленное телевизионными каналами представление:

— Я убила свою дочь! Ее больше нет! Ее больше нет на свете!

— Уберите ее! — сказал резкий голос. — Скорее!

Себастьян обернулся — в дверях кухни стоял Форестер и рукой указывал на Памелу. Что-то странное почудилось Себастьяну в облике физика, но он не успел понять — что именно, приказ вывел его из ступора, он крепко обхватил жену за плечи и оттащил от окна под беглыми вспышками фотокамер. Памела не сопротивлялась, позволила усадить себя на диван, закутать пледом ноги, взяла принесенный из кухни Форестером стакан кока-колы, выпила большими глотками и, возможно, пришла в себя, а может, припадок ее принял иную форму, когда ничему уже не удивляешься, и даже если явится черт с рожками и кривой рожей, говоришь ему: «Это ты, приятель, садись, расскажи, что у вас в Аду делается!»

— Спасибо, — сказала Памела Форестеру, отдавая пустой стакан. — Я же говорю, Басс, — обратилась она к мужу, — что этот тип — из полиции. Так бы они его и пропустили!

— Действительно, Дин, как вы сюда попали? — устало произнес Себастьян.

— Пришел с вами, — сказал физик. — Только это было… я не знаю… Послушайте, здесь есть место, откуда не слышны вопли и где можно поговорить спокойно?

— Вы полагаете, — стараясь быть вежливым, поинтересовался Себастьян, — что кто-то из нас способен говорить спокойно?

— Но мы должны! — воскликнул Форестер. — В конце концов, судьба девочки…

— Пойдемте в спальню, — сказал Себастьян, — там тоже окна на улицу, но можно занавесить шторы…

— Для акустических детекторов, — покачал головой Форестер, — это не преграда, а усилитель звука. Не годится.

— А больше в этом доме…

— Кладовая, — тихо сказала Памела. — Там нет окон, нет даже вентиляции…

— Может, тогда в туалете? — съязвил Себастьян. — Какого черта мы должны…

— Кладовая годится, — прервал его Форестер. — Показывайте. Это в конце коридора, верно?

Памела села на большой баул, куда спрятала на прошлой неделе старые игрушки Элен и новые тоже, те, с которыми она по какой-то, одной ей понятной причине не захотела играть и сложила горкой в углу своей комнаты, водрузив вверху этой кучи большого резинового крокодила.

Себастьян встал в дверях, прислонившись к косяку. Закрыть дверь было невозможно, сразу становилось нечем дышать. Форестер, перешагнув через поломанный телевизор, груду зимних одеял и палатку, купленную Себастьяном для похода, в который они так и не собрались, остановился посреди комнатки и сказал, потирая переносицу:

— Прежде всего я хочу, чтобы вы оба усвоили и никогда больше не забывали: Элен жива и здорова.

— Где она? — вскочила Памела. — Куда вы ее дели?

— Пожалуйста, — поморщился Форестер, — дайте мне сказать до конца, хорошо?

— Помните, с чего это, по вашему мнению, началось? — продолжил он. — Вы, Себастьян, позвонили Фионе и попросили осмотреть вашу приемную дочь, на теле которой появились странные кровоподтеки.

— Лучше бы он этого не делал, — пробормотала Памела, раздражавшаяся при любом упоминании Фионы.

— Что значит — по вашему мнению? — требовательно спросил Себастьян.

— Фиона, — невозмутимо продолжал Форестер, — позвонила мне, поскольку я был, по ее словам, единственным знакомым ей физиком. Это действительно так: я был единственным знакомым ей физиком, занимавшимся попытками экспериментального доказательства существования Мультиверса.