Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

– Ужастик же!

– Да… Но в ужастиках герои обычно побеждают зло, а…

– Диана Романовна, – серьезно посмотрел на учительницу Васька, – ужастики для того, чтобы пугаться! И все.

– Знаешь, мне кажется, этот мир достаточно темный и без того… Нет просвета. И вот кого винить? Если это мы сами… вырезали из него все хорошее и упиваемся темнотой. Ножницами свет «чик-чик», и не замечаем больше. Кого винить в том, что, кроме темноты, ничего не остается?

Васька не знал, что ответить. Он не совсем понимал, о чем говорит Диана Романовна.

– В любом случае, – продолжила она, – кино пока не закончить. Я идеей загорелась, но ничегошеньки не продумала. Монтировать не на чем. Видак монтажный купить? Так я узнавала, там такие бабки… И не достать, даже если бы и были, если только из Москвы сына просить… Но денег нет, Васёк… Но посмотрим, придумаем что-нибудь. Если что, просто время хорошо провели. Вы там такие прикольные! А помнишь дядю Витю?! Ну, который колдуна играл? Как он над нами ухохатывался…

– Мы найдем… Я маму попрошу. У нее знакомый…

– Найдете, конечно. Хочешь забрать кассеты пока? Нет, правда. Пока ищем варианты…

– Нет. Пусть лучше у вас.

Ваське очень не нравилось выражение лица Дианы Романовны: она улыбалась, но будто по привычке. Словно натянула маску, за которой скрывалось другое лицо. Горькое, тоскливое, больное.

И он спросил напрямик:

– Случилось чего?

Диана Романовна помолчала, уголки губ опустились, в глазах блеснула влага, и Ваське сильно-сильно захотелось обнять ее, успокоить, сказать, что все будет хорошо. Он бы так и сделал, но она мгновенно встала, отвесила ему легкий подзатыльник и сказала:

– Сильно поругалась с сыном.

– Из-за чего?

– Ерунда… Я просто очень сильно боюсь остаться совсем одна. Я понимаю, у него своя жизнь, свои мысли, он далеко, но… Мне одиноко бывает.

– Так вы не одна. Я тут. И Толька. Мамке моей вы нравитесь, она вас в гости снова зовет! Ну, когда выздоровеете.

– Твоя правда. Не одна. Есть еще петух, собака и свинья.

Васька недоуменно улыбнулся, помолчал, а потом хрюкнул.

– Знаешь, как я их придумала? Я вам не рассказывала?

– Не-а.

На самом деле она говорила про это во время съемок летом, но Васька забыл, а признаться было стыдно.

– Ну, я в той деревне росла… Друзей не было, не могла поладить с другими ребятами, это сейчас там старики одни, а когда я росла, много молодых жило, и детей много, но я все равно ни с кем не дружила. И… тогда веру совсем-совсем не приветствовали, а все равно неверующего сложно было найти. Но мне всегда казалось это глупостью. Этот бог так далеко и ни на одну молитву не ответил. И я решила придумать своих, которые всегда рядом. И стала молиться животным. Глупость какая… Но бог далеко, а животные близко – такая логика. Мне просто нужны были друзья, сейчас понимаю. Но, веришь не веришь, иногда помогало. Кто главные на деревне? Петух, собака и свинья.

– А корова? Или лошадь?!

– В мой пантеон они не вошли, хотя вроде подумывала включить. – Диана Романовна пожала плечами. – Ерунда. Обидно, если моим единственным наследием станет сценарий глупого ужастика.

– Ничего он не глупый! И лучше еще напишете!

– Как скажешь, Васёк-василек. Ладно, пойдем, посмотрим, что там твоя мамка мне собрала… Забудем пока про фильм и просто…

Через неделю Диана Романовна вышла с больничного.

А зимой ее похоронили. Кино осталось незаконченным, повисло фрагментами в вечном «пока».

Хлестал ветер, гнал крупные хлопья снега, мороз хотел превратить слезы на щеках в ледышки, в острые осколки, как в той сказке про потерянного в королевстве льда мальчика.

Васька с Толькой прижимались друг к другу и смотрели, как гроб опускают в ровную яму.

Сзади стояли мама Васьки и родители Тольки. Перешептывались, но голоса заглушал ветер. Впереди дети и педагоги ежились от холода, прятали руки в карманы, а лица в воротники и шарфы.

Сын Дианы Романовны на похороны не приехал.

Васька обвел взглядом небольшую толпу и сфокусировался на яме. Скоро в мире не осталось ничего, кроме этого ровного прямоугольного провала, ведущего в темноту, из которой нет выхода, сколько оледеневших осколков ни урони из глаз, сколько слов «вечность» из них потом ни собери. Если бы была возможность, он бы попытался собрать не «вечность», как мальчик из сказки, а другое слово, пусть льдинки разодрали бы ладони до крови, пусть на это ушло бы много-много лет, он бы пытался и пытался, но…

Возможности не было.

Васька весь дрожал, хотел вспомнить радостную Диану Романовну, но в уме у него лишь вертелась снежная карусель.

Рябь на экране телевизора.

Шум на кассетной записи.

Снежные хлопья все росли и обратились под конец в трех огромных животных.

Василий отвернулся от ямы, уткнулся Тольке в плечо. Казалось, ледяной воздух сковывает цепями. Они сжимали душу, контролировали каждую мысль, каждую эмоцию. Запрещали даже пытаться вспомнить хорошее. И, поддаваясь контролю, приказу, он приглушенно завыл.

Слово не собрать. Остается только плакать.

Никто ничего им не рассказал. Погибла. Точка.

Но шила в мешке не утаишь. Старшаки громко и довольно обсуждали, что Диана Романовна покончила с собой. Повесилась.

Васька спросил об этом маму, та вздохнула, отложила вязание и сказала:

– Иногда все бывает сложно.

Теперь, кроме боли и грусти, Васька почувствовал, что его… предали. Как она могла так поступить?! Как она могла бросить их с Толькой?!

Очень редко, в самых глубоких температурных снах, Диана Романовна стала приходить к нему. В руках она держала петуха, красного, как последний закат, у ее ног лежала собака, черная, как слепая ярость, а за спиной до самого потолка возвышалась свинья, огромная и белая, как боль.

Диана Романовна молчала, ведь она была мертва, ее шея сломана, а поперек горла тянулась…

Десятый

…Василий поправил сползший шарф, спрятал красную, до сих пор саднящую борозду.

Толик вел машину, молчал, иногда злобно постреливал взглядом в сторону друга, а потом наконец сказал:

– Ты дебил.

И не поспоришь.

Василия еще трясло, тело ощущалось таким легким, что, казалось, если бы не ремень безопасности, он бы воздушным шариком взлетел к крыше. Мысли текли вяло, заторможенно. Последствия транквилизаторов, которыми его в лошадиных дозах пичкали в наблюдательной палате на протяжении двух дней, пока Толик не примчался в Москву и не забрал его из дурки.

– Сколько… – прохрипел Василий.

– Что?

– Сколько… дал… на лапу… врачам… я верну…

– Иди на хер.

– Прости… Прости…те.

Он закрыл глаза.

Зря.

Даже через остаточное