Мученик - Энтони Райан

смотрел, как сэр Элберт закинул голову назад, и дождь моментально залил его лицо, смыв большую часть засохшей крови. Потом он опустил голову и взглянул на меня, по большей части без каких-либо эмоций, и без того безумия, которое, как я думал, было ему присуще. И всё же в его взгляде сквозило понимание, хотя голос, когда он заговорил, звучал ровно:

— Ты ведь знал, Писарь? — спросил он. — Ты знал, что они убили моего сына.

— Только подозревал, — сказал я, решив, что это лишь частично неправда, ведь, в конце концов, мой план был основан на виде́нии, посланном глумливым призраком во сне. — Но я знал, что если это окажется правдой, то она всплывёт на переговорах. Не стану утверждать, что жалею об этом, милорд. Эта война должна была окончиться сегодня, а иначе это королевство ещё лет десять видело бы только кровь. — Я сглотнул, замолчав. Сражение, длившееся больше часа, должно было притупить любые мои страхи. Но всё же, несмотря на усталость и недавно пережитые ужасы, этот человек всегда мог меня напугать. — И не стану бежать от последствий, — продолжал я, — если собираетесь добиться компенсации.

— Какой ты храбрый. — Такой прежде невиданный цинизм от настолько серьёзной души мог бы ещё сильнее распалить мой страх, но я понимал, что для нового насилия он слишком истощён и погружён в скорбь. — Не планировалось, что Томас станет королём, — сказал он, глядя куда-то вдаль. — Полагаю, тебе это известно. Если бы Матис правил немного дольше, а тупой пьянчуга Артин не сломал бы себе шею…

Элберт безрадостно усмехнулся, качая низко опущенной под дождём головой. Я подумал, что он закончил, и я уйду, а он останется здесь тонуть в своей скорби и быть может никогда не поднимется. Но, как оказалось, он собирался рассказать мне историю.

— Два принца, и оба умерли от одного и того же, — сказал он, и с горьким вздохом поднял голову. — Я заподозрил бы проклятие, не будь я рациональным человеком. Помню тот день, когда нам объявили. Королева Лаудина, Леанора, Томас и я были в уединённом саду во дворце, где они играли большую часть дней. Это было прекрасное летнее утро, ярко светило солнце, и стоял сильный аромат роз. Понимаешь, мать Томаса любила розы. И сама их сажала. Лаудина любила всё, что растёт. Меня всегда печалило, что она так и не увидела, как вырос её сын, поскольку я верю, что он был хорошим человеком. Но её лицо, когда гонец принёс вести о смерти Артина… Ужасно видеть, как вмиг разбивается сердце женщины, которую любишь. Она уже тогда знала, что ждёт Томаса. Матис объявит Томаса принцем и захочет, чтобы тот стал его отражением — холодным, непреклонным тираном. Это её сломало — и телесно, и духовно. После этого она прожила лишь два года, зачахнув от тоски. Но перед кончиной нашла в себе силы взять с меня слово. Она потребовала, чтобы я поклялся именем любви, которую мы делили, что я сохраню нашего сына. И вот чего я желал все эти годы. Сколько крови я пролил, сколько совершил преступлений, и всё на службе обещанию, данному мёртвой женщине.

Его взгляд предупреждающе и осуждающе посуровел.

— Такая любовь бывает чудовищно опасной, Писарь. Я вижу, как ты смотришь на свою Помазанную Леди, и знаю, что это не преклонение набожной души перед Воскресшей мученицей. И я вижу, как она на тебя смотрит, а потому ты дважды проклят, и это то же самое проклятие, которое я делил с матерью Томаса. — Элберт поднял руки в латных перчатках, всё ещё заляпанных кровью, несмотря на дождь, и указал на резню вокруг: — И смотри, к чему оно нас привело. А к чему приведёт тебя твоё?

Я некоторое время молча смотрел на него, не обращая внимания на дождь, барабанивший по моему черепу. Оказалось, что страх перед королевским защитником теперь стих, сменившись гневом, который чувствуешь, когда кто-то озвучивает неприятную правду. И всё же, то старое многолетнее чувство негодования тоже исчезло, поскольку его суждение казалось неоспоримым. Если уж этот человек — убийца, то кто же тогда я? Сегодняшний кровавый день стал плодом моего плана, а не Элберта или чьего-то ещё.

— Принцесса Леанора жива, — наконец ответил я. — Она направляется в Куравель, чтобы объявить своего сына королём Альбермайна. Я уверен, она будет признательна вам за ваше присутствие там, милорд. — Я низко поклонился, отвернулся и побрёл по грязи к Черностопу, нюхавшего ногу мертвеца, из спины которого торчал обломок копья.

— Я должен был понимать, Писарь, — крикнул мне вслед Элберт. Хотя в его голосе не было ни капли насмешки, я не стал оборачиваться — мне хотелось поскорее убраться от его раздражающей честности. — Сильда пыталась меня предупредить, много лет назад, в святилище посреди болот. «Лучше всего вам убежать из этих земель вместе с ребёнком и женщиной, которую вы любите», сказала она мне. «Если останетесь, то вас ждёт только разбитое сердце и мучения». И почему я не послушал?

Я поднялся на Черностопа и пустил его рысью, хотя дождь замедлил его шаг, и потому, уезжая, я услышал несчастный крик королевского защитника:

— Почему я не послушал?

* * *

— Да будет известно, что в этот день мы провозглашаем Артина Алгатинета, пятого своего имени, монархом и сюзереном всех земель, герцогств и владений королевства Альбермайн.

Головокружительно высокий сводчатый зал собора в Куравеле добавлял гулкое эхо голосу светящего Дюрейля Веариста. Помню, как сильно был насыщен благовониями воздух, которые удачно маскировали пот такого количества собравшихся прихожан. Буря, затопившая всё после Битвы в Долине, возвестила о двух днях дождей, которые затем сменились ясным небом, ярким солнцем и нетипичным для этого времени года теплом. Тем неприятнее стал час разнообразных ритуалов коронации, в которых под руководством светящего приходилось опускаться на колени, вставать и снова преклонять колени. Удивительно, но после некоторых исследований касательно этой любопытной роли светящего, могу сообщить, что бо́льшая часть показных поклонений Дюрейля в тот день не имела прецедентов. То, что я — и, надо полагать, многие прихожане — приняли за древние и с давних пор обязательные молитвы и заклинания с просьбами о милости Серафилей и мучеников, старый ублюдок в тот день просто выдумал. Вера бывает настоящей, но я прихожу к выводу, что ритуал есть и всегда был всего лишь фарсом.

Трон стоял на возвышении напротив реликвария — стены с окованными золотом костями мучеников и другими реликвиями, которые представляли собой основные объекты поклонения в этом монументальнейшем образце архитектуры Ковенанта. Король Артин