Бал кинжалов. Книги 1-2 - Жюльетта Бенцони

же вопрос, что и господин де Сент-Фуа минуту назад: где находятся ваш супруг и господин де Буа-Траси?

— Да, вы правы... И я прошу прощения за свой вопрос, потому что все верные друзья короля сейчас могут только скорбеть и печалиться.

— Вы тоже скорбите? Но, конечно, не можете не волноваться за своего Тома!

— Да, я тоже скорблю. Когда Его Величество вышел из покоев королевы, собираясь сесть в злополучную карету, я упрашивала его, я его умоляла не покидать дворца... Но король не желал ничего слушать. А я ведь знала, что человек в зеленом вовсе не сказка, что он существует на самом деле!

— Вы с ним были знакомы?

— Нет. Но я видела его неподалеку от замка Верней, он разговаривал с одной из камеристок маркизы, а потом на протяжении нескольких дней барон де Курси, мой свекор, разыскивал его по постоялым дворам Парижа...

— Ради всего святого, замолчите! Или — нет! Вот моя карета! Садитесь, и я отвезу вас домой!

— Но... королева?

— Еще один выпад с вашей стороны против Ее Величества... Или вы боитесь?

— Сказать по чести, не слишком, — с улыбкой успокоила министра Лоренца. — Похоже, я уже привыкла к выпадам.

— Я знал, что вы мужественный человек, — ответил ей министр и помог занять место в карете, дверцу которой открыл для них лакей. — В особняк герцогини Ангулемской, — распорядился он, обращаясь к кучеру. — А теперь расскажите мне все, что знаете.

Лоренца еще раз повторила рассказ о своем пребывании в замке Верней, о встрече с мадемуазель д'Эскоман, о ее аресте, об опеке над маленьким Николя и о поисках, предпринятых бароном де Курси-старшим. Де Сюлли выслушал ее, не прерывая, и, когда она закончила, горестно вздохнул.

— Почему я не узнал всего этого раньше!

— Барон де Курси не раз пытался вам об этом рассказать.

— Тогда мы отмахивались от очевидного. Но теперь, хоть вы ни в коей мере не причастны к этой истории, вы должны постараться, чтобы никто не заподозрил, что вы вообще что-то о ней знаете!

— И что же я должна делать?

— Немедленно отправить маленького Николя в Курси. А самой набрать в рот воды!

— Почему вы даете мне такие советы? — возмутилась Лоренца. — Я никогда не слыла легкомысленной болтушкой!

— Не обижайтесь, я прекрасно знаю вашу сдержанность, но я надеюсь, что в доме герцогини Дианы слуги не знают, откуда появился маленький мальчик? Со своей стороны, я постараюсь выяснить, по-прежнему ли его мать находится в Консьержери, и позабочусь, чтобы она ни в коем случае не была задействована в суде над Равальяком. Когда дело Равальяка будет закончено, я посмотрю, что можно будет для нее сделать.

— А вы не знаете, назвал ли убийца сообщников? Или вам уже не доставляют сведений?

Министр, скорчив неприятную гримасу, пробормотал:

— Не будем преувеличивать! Даже если я догадываюсь, что меня обходят стороной, я пока еще не освобожден от своих обязанностей и у меня не так уж мало преданных мне людей. Узнать о том, что происходит в тюрьмах, не слишком трудно. У меня сохранились друзья в парламенте, который будет судить убийцу. А что касается преступника, то он упорно повторяет все, что сказал с самого начала: он действовал один, потому что Божьему избраннику не нужны помощники, дабы исполнить волю Господа. Несмотря на тяготы заточения, он чувствует себя счастливым... даже при мысли о муках, которые его ожидают. Он убежден, что его наделили сверхъестественной силой. Известно еще, что когда его поместили в особняке Рец, его там навещали иезуиты. Я бы пожертвовал своей бородой, лишь бы узнать, для чего д'Эпернон поместил преступника на сутки в своем доме! Вот и все, что мне известно. Но факт, что убийца приехал из Ангулема, говорит о многом.

— Вы думаете, что герцог...

— Увяз в этой грязи по шею? В этом у меня нет никаких сомнений. Но одно дело быть уверенным, а другое — поймать с поличным. Герцог очень ловкий человек.

— Я думаю, что вы не менее искусны.

— У меня нет его хитрости. Я уж не говорю о ненависти, он ненавидел короля за то, что тот занял трон его обожаемого Генриха III. Но теперь д'Эпернон во власти тяжелейшего разочарования: он предпринял дьявольские усилия, чтобы открыть себе путь к власти, а теперь вынужден наблюдать, как день за днем возрастает могущество Кончини. Страдают не только его амбиции, смертельно уязвлена его гордость. Но вот мы и приехали. Последуйте моему совету незамедлительно. А я постараюсь узнать, где находятся ваш супруг и де Буа-Траси.

Вечером того же дня барон Губерт вернулся к себе в имение, забрав с собой Бибиену, которая была не слишком рада разлуке с Лоренцой, и маленького Николя. Кормилица согласилась уехать только на том условии, что оставляет Париж ненадолго, что в Курси непременно отыщется славная бездетная семейная пара, которая тем охотней возьмет к себе мальчика, что за него будут платить до тех пор, пока он не сможет пойти учеником к садовнику. Барон по-прежнему мечтал увидеть Николя садовником и, надо сказать, успел к нему привязаться.

***

16 мая, в день, когда должны были начаться празднества по поводу «торжественного въезда», начался суд над Равальяком под председательством господина де Арлэ. Три дня убийцу допрашивали с пристрастием, но не получили от него сведений о сообщниках даже тогда, когда пригрозили привезти из Ангулема его отца и мать и казнить их. Убийца был по-прежнему преисполнен гордостью, провозглашая, что нанес удар, повинуясь воле Божией, ради спасения французского народа, который, без сомнения, ему за это благодарен.

Однако он несколько растерялся, когда 27 мая его привезли для исполнения приговора на Гревскую площадь, и толпа встретила его появление разъяренным ревом. Цепочки солдат с трудом удерживали это бушующее гневом море, которое немного приутихло, узнав, какой немыслимо жестокой казни будет подвергнут убийца.

Нунций Убальдини отослал Папе Павлу V короткое сообщение о состоявшейся казни: «Привели в исполнение приговор над несчастным, который убил короля. Ему сожгли руку, которая совершила цареубийство, лили смолу и свинец на раны[40], а затем четыре лошади разорвали его на части. Он постоянно твердил, что подвигло его на убийство религиозное рвение, но в конце концов раскаялся в заблуждении, признав ошибку и свой грех, и умер «в святости» и стойко...»

После набожных восхвалений Господу Убальдини делает