Бал кинжалов. Книги 1-2 - Жюльетта Бенцони

человека счастливее. Он беспрестанно повторяет, что исполнил миссию, которую на него возложил Господь, и смеется, показывая свои черные зубы.

— И горожане его еще не растерзали?

— Я не видел там горожан. Зато там очень много иезуитов, и один из них настоятельно советовал своему подопечному не возводить обвинений на всеми почитаемых людей. Там было и много людей из магистрата — Жанен, Буйон, Ломени, они допрашивают Равальяка с пристрастием, пытаясь дознаться, кто были его сообщники. Но он упорно твердит, что повиновался одному Господу Богу, даже когда ему раздробили большие пальцы на руках...

— Как вы ухитрились узнать столько необыкновенных подробностей? — осведомилась графиня. — Можно подумать, что вы там дневали и ночевали.

— Признаюсь, я пробыл там довольно долго... И еще мне помогал надежный наблюдатель. За деньги, разумеется.

— Но не оставят же его там ad vitam aeternam?[36] Теперь уже всему Парижу известно, что он убил короля!

— Вы снова совершенно правы. Сегодня его перевезли в особняк д'Эпернона.

— Зачем? — в один голос воскликнули изумленные женщины.

— Возможно, старый негодяй пригласил убийцу на ужин? — язвительно предположил барон. — Я бы дорого дал, чтобы услышать их разговор. Впрочем, успокойтесь, убийца пробудет там недолго, уже сегодняшнюю ночь он должен ночевать в Консьержери, там для него подготовили камеру.

В самом деле, ночью 15 мая убийца, по-прежнему невероятно гордившийся своим «подвигом», но уже немного успокоившийся, был перевезен из особняка д'Эпернона в Консьержери, где в одной из башен ему была приготовлена особая камера. Его усадили на стул, спеленав ему ноги и связав за спиной руки.

С тяжелым сердцем, с трудом преодолевая отвращение, Лоренца утром снова отправилась в Лувр, чтобы приступить к исполнению своих «обязанностей», совершенно призрачных, но неотменяемых. Она пришла в черном, как положено, и сразу же получила от королевы грубый выговор. Мария напомнила ей о необходимости исполнять свой долг, который состоял в том, чтобы день и ночь быть под рукой у Ее Величества на тот невероятный случай, если ее услуги понадобятся!

— Я понятия не имею, что за традиция мне тебя навязала, — выговаривала королева Лоренце, для большей доходчивости перейдя на свойственное флорентийцам «ты», — но я добьюсь, чтобы ты служила мне верой и правдой! И не думай, что мне твоя служба в радость! Я прекрасно бы обошлась без твоей тощей унылой физиономии!

Молодая женщина не могла удержаться, чтобы не возразить:

— Скорее, печальной, мадам! Мне кажется, что печальное выражение лица подобает нашей жестокой потере! Правда... Мадам де Гершевиль притворилась, будто подвернула ногу, и попросила Лоренцу помочь ей, таким образом помешав той сказать что-то весьма оскорбительное для королевы. Статс-дама даже негромко вскрикнула от боли, и Лоренца тут же обеспокоенно поинтересовалась:

— Господи! Уж не вывих ли у вас, мадам?

— Не думаю, — ответила мадам де Гершевиль со сбившимся дыханием, — но мне очень больно. Если Ее Величество соизволит разрешить вам проводить меня в ванную комнату, я думаю, от холодной воды мне станет легче...

— Идите, идите, голубушка! Делайте, что считаете нужным, — милостиво распорядилась королева, небрежно махнув рукой.

В ванной комнате мадам де Гершевиль позволила Лоренце намочить холодной водой салфетку и приложить ее к своей щиколотке, которая ничуть не нуждалась в подобном компрессе, а сама тем временем тихонько шептала Лоренце.

— Ради бога, придержите ваш язычок, баронесса! Неужели вы не поняли, что скорбь для нас — это вчерашний день? Прошло двое суток, и все уже переменилось. Несмотря на душераздирающие рыдания, королева с трудом скрывает свое величайшее удовлетворение, потому что теперь сможет жить так, как ей хочется, и никто не сможет ей помешать.

— Но ведь королева не просто вдова, она правит страной вместо своего малолетнего сына. Мне кажется, что это ко многому обязывает.

— Только не ее! Всеобщее благо, жизнь французского королевства не интересуют ее ни в малейшей степени. Она никогда не любила французов, а короля — меньше, чем кого бы то ни было. Множество вещей будут вас теперь изумлять до крайности, но умоляю вас, ни во что не вмешивайтесь. Поймите, что речь может идти даже о вашей жизни! А теперь поддержите меня, и мы с вами вернемся обратно.

Их возвращение прошло незамеченным. Королева распорядилась достать ларцы с драгоценностями и теперь раздумывала, сколько жемчуга можно нашить на траурные наряды без ущерба для образа скорбной супруги. «Торжественный въезд», которого она ждала с такой радостью, был теперь отменен, но ее ожидали похороны супруга, потом коронация маленького короля и еще множество церемоний, на которых она должна была выглядеть царственно и величественно! Наконец-то она сможет вновь взяться за дело, которое считала главнейшим в своей жизни: восстановить тесные связи с испанским двором, скрепив их двумя браками, на которые ни за что на свете не соглашался Генрих!

И вдруг Лоренца увидела то, о чем и подумать не могла как о возможном: держа в руках шляпу, весело поблескивая глазами, с улыбкой на устах под закрученными вверх усами, в покоях королевы, не объявляя о себе, появился сеньор Кончини. Что-то пробормотав, он подмел перьями шляпы пол, сделал несколько почти танцевальных шагов, кокетливо выделывая разнообразные па стройными ногами, и в экстазе опустился перед королевой на колени.

— Bellissima! Bellissima![37] — воскликнул он. — Кто не знает, что ослепительным блондинкам нужно одеваться только в чоурное. И носить на чоурном много-много драгоценностей!

— Льстец, — проворковала королева и протянула Кончини маленькую, необыкновенно белую, пухлую ручку, унизанную перстнями. Кончини жадно припал к ней.

Сцена выглядела необыкновенно комично, но Лоренца не могла не заметить, с какой мрачностью мадам де Гершевиль рассматривает рисунок на потолке. Беседа между королевой и Кончини была недолгой. Кончини перешел на итальянский, сделал несколько цветистых комплиментов и затем весьма твердым тоном напомнил, что сегодня день, когда собирается Совет, и королеве надлежит на нем присутствовать и подать свой голос. Ее Величество призналась, что совсем забыла о Совете и собралась отправиться туда немедленно, взяв с собой Кончини. Тот отказался, заявив, что пока ему нечего там делать. Королева настаивала, но Кончини убеждал ее в том, что еще слишком рано, не надо торопить ход событий, не надо ничего менять, хотя бы до тех пор, пока король еще не похоронен. А потом будет видно, кого стоит оставить, а с кем расстаться.

— Неужели оставим даже старого брюзгу де Сюлли?

— Его в первую очередь!