Злые игры. Книга 1 - Пенни Винченци

— У вас нет его телефона?

— Есть. Дайте-ка я поищу… так, вот он: Фрипорт, семь-двадцать-тридцать четыре. Позвоните ему. И не забудьте обязательно передать, что Дасти шлет ему привет.

— Ну, так из-за чего же вся эта суета? — Майкл Хэлстон смотрел на Макса, и его темно-карие глаза светились умом и весельем.

— Я же вам говорил, — ответил Макс.

— Да, я слышал, что ты мне наговорил, и должен признать, что подобной чуши я еще в жизни не выслушивал. Ты ведешь какую-то игру, парень, и тебя интересует вовсе не то, кто были друзья твоей матери и как они проводили время, а что-то посущественнее. Что тебе нужно, Макс? Что ты хочешь узнать и зачем? Скажешь — я попробую тебе помочь. Не скажешь — можешь садиться на ближайший же поезд и возвращаться в Нью-Йорк. Я занятой человек и не люблю, когда из меня пытаются делать идиота.

— Н-ну, я… — Макс задумчиво посмотрел на него. Хэлстон ему, в общем-то, понравился. Это был человек явно жесткий и хитрый, но прямой. «Но вот можно ли довериться ему и действительно рассказать, что меня интересует, — подумал Макс. — Скорее всего, нет. Он ведь все-таки журналист. Растреплет все в своей „Нью-Йорк мейл“ или в очередной книжке». Макс вздохнул.

— Все это очень непросто. Я даже не знаю, как поступить.

Хэлстон улыбнулся:

— Когда ты так вот вздыхаешь и выглядишь вроде бы сбитым с толку, ты просто вылитая мать.

Макс только было собрался улыбнуться ему в ответ, как вдруг, к ужасу своему, почувствовал, что глаза его наполняются слезами. Внезапно он как-то очень пронзительно вспомнил маму; и сейчас, сидя перед совершенно незнакомым ему человеком, не смог задавить в себе эти воспоминания так, как давил их до сих пор; они обрушились на него с неодолимой, почти физически осязаемой силой, образ матери встал перед ним необычайно живо, отчетливо и ясно; и это был ее истинный образ, в этот момент и на этот момент она перестала быть враждебно настроенным к Максу чудовищем, снова стала самой собою: такой, какой она действительно была; он вспомнил, как звучал ее голос, как она прекращала заниматься всем, чем бы ни была занята в ту минуту, и полностью отдавала ему все свое внимание. Вспомнил, как, когда Александра не бывало вечером дома, она, указывая ему на место рядом с собой за столом, говорила: «Будем считать, Макс, что ты сегодня пригласил меня на ужин», наливала ему — даже когда он был еще довольно маленьким — вина и спрашивала, хорошее ли оно. Вспомнил, как она всегда смеялась его глупым детским шуткам, как никогда не сердилась из-за его плохих отметок, но только мягко улыбалась ему за спиной Александра, нудно зудевшего, что Макс пускает по ветру свои таланты и предоставленные ему возможности; как она привозила ему разные вещи из Лондона и Нью-Йорка, всегда при этом безошибочно угадывая, что ему действительно понравится и что лучше всего ему пойдет; как ей нравилась та же музыка, что и ему, и как она никогда не жаловалась, подобно большинству других матерей, что это не музыка, а кошмарный грохот.

Вспомнил, как любила она все проверить перед тем, как он отправлялся на охоту, хлопнуть его пониже спины, поцеловать и сказать: «Смотри, Макс, не скачи сломя голову!» — и после того он выскакивал из дому и мчался бегом на конюшню; вспомнил, как — когда они устраивали какую-нибудь возню — мама всегда была на его стороне, говоря, что он в меньшинстве, и они вместе боролись против девчонок, что было, в общем-то, совершенно нечестно.

Вспомнил и то, как он раньше гордился ею, как ждал того дня, когда она приезжала забирать его из школы, — потому что она была гораздо красивее и элегантнее, чем матери других ребят; как она водила машину — всегда немного быстрее, чем следовало, — и как, когда они ехали только вдвоем, она страшно громко запускала музыку и говорила ему: «Я это делаю только при тебе, больше ни при ком, пусть это будет нашим развлечением и нашим маленьким секретом».

Не ехала ли она слишком быстро, со слишком громко включенной музыкой и в ту ночь, когда погибла, подумал он и вспомнил, что самыми последними словами, которые он сказал ей, были «может быть»; она тогда по телефону просила его сразу сообщить ей, как только он сумеет получить в школе первое же разрешение на отлучку, чтобы она могла приехать повидаться с ним, а он был разозлен тем, что она не вернулась вовремя из Штатов, чтобы успеть забрать его из школы на каникулы.

Вспомнил он, с каким жутким, глухим звуком ударились о крышку гроба первые комья земли, брошенные рукой отца, вспомнил ужасное ощущение, которое испытал, когда гроб опускали в могилу, — словно его собственное тело что-то физически корежило и разрывало изнутри, — вспомнил все это, и слезы застлали его глаза, выплеснулись наружу и стали капать в стакан пива, который он держал в руке.

— Эй, — проговорил Майкл Хэлстон, — эй, что я такого сказал?

— Ничего, — ответил Макс. Губы у него дрожали, голос звучал сдавленно и как-то странно; Макс никогда еще не чувствовал себя столь униженным. — Извините.

— Ладно, Макс. Не извиняйся. Я понимаю, как мне кажется. Ты потерял мать. И ты прав, ты был тогда еще не очень большим. Тебе должно ее чертовски не хватать. А я довольно болезненно тебе о ней напомнил. Мне нравится, что ты по ней тоскуешь. И что ты плачешь. Мне это нравится гораздо больше, чем вся та слюнявая ерунда, которую ты плел раньше.

— Спасибо. — Улыбка у Макса получилась довольно жалкая. — Да, вы правы. Вы действительно мне о ней напомнили. — Макс достал из кармана платок и высморкался. — Ничего, все в порядке.

— Допивай пиво. И бери еще. Почему бы нам не пойти прогуляться по саду? У меня там новые соседи, только сегодня появились.

Он провел Макса к широкому ручью, который протекал через самую середину его обширного, заросшего буйной зеленью сада; там, во всей своей красе, с глупым видом сидели на воде канадская гусыня и пять ее гусят.

— Чудо, правда? Надеюсь, они тут останутся. Раньше у меня жило несколько уток с утятами, но они улетели.

— Да, очень милы. — Макс с сомнением посмотрел на своего собеседника. Хэлстон с его коротко подстриженными седыми волосами, в бежевом льняном костюме, в часах с браслетом от Пиаже казался ему воплощением городского до мозга костей человека, случайно выбравшегося за город. — Никак… никак не думал, что вы можете интересоваться птицами.

— Макс, я провел всю жизнь в самом материалистическом из всех наиболее материалистических городов мира и занимался тем, что изучал людскую глупость, жадность и похотливость. После всего этого я нахожу птиц несказанно обаятельными.

— Красивый дом. — Макс оглянулся на низкое белое, обшитое досками строение с высокой крышей, в которой были проделаны мансардные окошки, и с широкими окнами во всех четырех стенах, открывавшимися на зеленый ландшафт Мэна с его пышной растительностью. — Мне тут нравится.