Главное управление - Андрей Алексеевич Молчанов

дальнейшее искреннее и вдохновенное служение государству. Мне пришлось бы снова и снова идти на скользкие компромиссы, глубоко мне противные, но неизбежные. В таком случае – ради чего служить?

Болезненно и тягостно меня удручало то, что отныне я был совершенно беспомощен, никому не нужен, и, приди в голову тому же Силантьеву покончить со мной из-за слепой мести или же из профилактических соображений, спасти меня вряд ли бы кто сподобился. Я выпал из Системы, о чем теперь были оповещены все. И что мешало капнуть куда следует про мою сомнительную личность бдительному оперу Миронову, знавшему настоящего Шувалова и вскоре, без сомнений, должному взвесить отстранение от дел не только меня, но и Олейникова?..

Посомневается, поразмышляет, а затем сыграет в нем и уязвленное самолюбие, и милицейский ловчий рефлекс… Пойдет на принцип, напишет рапорт относительно провокации с пистолетом, всученным ему уволенным из органов Барановым, и ведь ему поверят, наверняка поверят…

И кто знает, когда это случится? Может, уже завтра…

Но теперь для своего спасения мне были необходимы всего лишь считаные часы, и я надеялся на их благополучное для меня истечение.

Я сделал главное, всецело и логично отработав свое алиби для ЦРУ. По двум направлениям: своему должностному изничтожению, вызванному непонятными переменами настроений в министерстве и в Администрации, и нависшей надо мной угрозой провала.

Наверное, мною руководила какая-то подспудная, неразличимая сознанием интуиция, но все свои финансовые и хозяйственные дела я начал тупо и целенаправленно решать на следующий день после ухода Ольги. И в это утро, когда пил кофе в своей квартире, я то и дело посматривал на часы: в полдень мне предстояло убыть в аэропорт Шереметьево, откуда я вылетал в Америку, сдав ключи от квартиры новым ее хозяевам. Из всей моей недвижимости отныне здесь оставалась только могила отца.

Я понимал, что лечу к черту в пасть, но иного пути для себя не видел. Не объяснившись с ЦРУ, затерявшись то ли в российской глубинке, то ли в стране третьего мира, рассчитывать на свое хоть какое-нибудь благополучное будущее я мог, полагаясь на исключительное везение. Прощать соскочившим агентам их вольные финты никакая секретная служба себе не позволяла, толкая меня к единственному выбору, способному сохранить мне жизнь. Был еще один способ уйти от проблем: пуля в лоб. Но Господь завещал нам воздерживаться от самоубийства как от греха смертного. Да и чьи бы аплодисменты я заслужил, нажав на спусковой крючок? Этого равнодушного ко мне мира?

Таким образом, выбирая жизнь, я открывал новый горизонт, и для меня ничего не кончалось. И первым делом мне предстояла серьезная и конфликтная игра, в которой я надеялся выиграть, дабы продлить свое существование в подлунном мире.

Во имя чего?

Вероятно, как я вполне серьезно полагал, во имя воспитания в себе нового, более совершенного человека. То есть во имя задачи Божьей, данной нам для ее многотрудного и бесконечного разрешения.

И без этой задачи жизнь наша не стоила ничего. И в ней заключался весь смысл человеческого пребывания в бытии. По моему глубочайшему убеждению.

Эпилог

В Нью-Йорке я поначалу поселился у мамы, но вскоре сменил квартиру, ибо родительница преподнесла мне ошарашивающий сюрприз, связавшись с сектой иеговистов, уверовав в их постулаты и настойчиво потянув меня в их шарашку, куда уже сумела привлечь своего муженька.

Когда же я решительно отверг все ее поползновения к осуществлению вербовки, она стала мрачна, как вулканическая скала, цедила слова сквозь зубы и всем своим видом давала мне понять, что мое присутствие на территории ее местожительства категорически нежелательно.

Я откровенно, до глубокой депрессии расстроился. Свихнулась маманя! Умная, доброжелательная женщина, она еще могла хранить прежние поведенческие признаки, но душой ее руководил стылый всеразрушающий мрак, овладевший всем ее существом непоправимо и безнадежно. Боже, вразуми и спаси ее!

Хотя она-то добросовестно верила, что уже спасена духовным перерождением своим.

Так. Теперь – и мать в минус…

Я сменил квартиру, постепенно осматриваясь в новой обстановке. Естественно, позвонил Юре, сообщив о своем прибытии. И уже через пять минут он перезвонил мне, сказав, что необходимо срочным порядком увидеться.

Естественно, кто бы сомневался в такой необходимости…

Прибыл Юра не один, а в сопровождении, как я и предполагал, ответственного товарища. И то, что товарищем оказался мистер Скотт, ничуть меня не удивило. Все происходило в рамках предполагаемого мной сценария.

– Ну, хозяин, разливай за встречу, – бодрым голосом начал Юра, но тут же под долгим и выразительным взором мистера Скотта, сник, покладисто молвив: – А впрочем, зачем я буду мешать вашей беседе? Пойду, пожалуй…

– Окажите любезность… – процедил Скотт.

И Юра, кивая подобострастно и улыбаясь вымученно, оставил нас наедине.

– Что случилось? – грозным голосом поинтересовался Скотт.

Я изложил ему свою версию событий, вывод из которой следовал лишь один: я бежал от неумолимо надвигающейся на меня тени провала.

– Как фамилия этого милиционера, разоблачившего вас? – прищурился Скотт.

– Миронов.

– А что, как вы думаете, способствовало аннулированию вашего нового назначения?

– Это уж вам виднее… Ведь с вашей подачи…

– У нас нет информации, – проронил он. Покачал головой. – Странно, все очень странно… А как же ваша семья?

– После моего карьерного краха моя жена глубоко разочаровалась в моей персоне, – ответил я правдиво, лишь чуть сместив временные рамки. – Если раньше благодаря своей должности я был хоть как-то адекватен ее сиятельному общественному статусу, то отныне превратился в фигуру серую и никчемную. И она быстро утешилась с иным претендентом на супружество.

– Вот так поворот! – с чувством произнес он.

– Господин Скотт, – вступил я. – Вы без сомнения внимательно изучили мою личность и понимаете, что я никогда не собирался покидать Россию. И от того, что я здесь, в вашей юдоли, восторга мной не испытывается никакого. Но я просто спасаю свою жизнь. И прошу помочь мне с документами.

– Но вы же ничего не сделали для нас… – развел он руками. – Даже наоборот… Там, где присутствовали вы, была завалена вся работа… Ходоровский, «Риф»… Это прецеденты, не скрою, для серьезных подозрений относительно вашей добросовестности…

– Есть другие прецеденты, – сказал я. – Во-первых, Миронов способен соблюсти паритет. Во-вторых, пока я нахожусь в распоряжении кадров, я взял с собой московский телефон и буду на связи с министерством. Так что еще не потерян для вас как перспективное должностное лицо в России. В-третьих, с моей подачи, пусть я был использован втемную, «Риф» отработал многие интересующие вас персоны, и работа эта уже иными силами, но продолжается, дураку ясно. Это заслуга, нуждающаяся в поощрении. А теперь