Главное управление - Андрей Алексеевич Молчанов

– Оленька, у меня, по-моему, сегодня знаменательный день, надо его отметить…

Хмуро покосившись на меня, она ушла вглубь квартиры.

– Ты не в настроении? – крикнул я, снимая башмак и в обмирании сердцем уясняя, что неприятности продолжаются, наступившая черная полоса ширится, жирнеет и поглощает меня с головой. – Что случилось, ответь?

Она вернулась, поджав губы, произнесла отчужденно:

– Юра, нам придется поговорить. Крупно и неприятно.

– Ну-ну… – Я прошел на кухню.

– Ужинать будешь?

– Нет, чай и пирожок… С шампанским, кажется, я не угадал.

– Юра, у нас не получилось, – произнесла она после тяжелой, трудной, на зубах застревающей паузы. – Я ухожу. Маша у моей мамы, я осталась здесь, чтобы подвести черту.

На меня обрушилась обморочная оторопь.

– Ну, – промолвил через силу, – излагай подробности…

И профессиональная актриса, замечательно, чувствуется, поработавшая над ролью в собственном сценарии, изложила:

– Мы разные люди. Разные в своих устремлениях, в отношении к жизни. В этом никто не виноват. И никто не принуждает нас приноравливаться один к другому. Ты мне попросту скучен. Ты отличный мужик, причем во всех отношениях, но мне бесконечно одиноко с тобой. Ты вне круга моих интересов, моих представлений о бытии, моих принципов, наконец. Тебе наплевать на то, чем живу, чем горжусь и к чему стремлюсь я. Ты чиновник, обыватель, зарабатыватель энных сумм, умножитель имущества и благ… Я множество раз приглашала тебя на театральные и кинопремьеры, на встречи с замечательными людьми, а ты отмахивался, дескать, у тебя свой театр, свое кино и выдающиеся персонажи по десятку на дню, отстаньте, леди. И утыкался в телевизор. Чем ты живешь – не знаю…

– Обещаю тебе ходить впредь на все твои премьеры, – покладисто заявил я, сам же душой понимая, что не исправить случившийся в ней перелом никакими дежурными фразами и на меня надвигается мрак нашего бесповоротного отчуждения и уже случившегося разрыва.

– Это частности, – продолжила она. – Я встретила человека… И полюбила его. Мне страшно и больно говорить это тебе, но это случилось. И мы решили быть вместе.

В самое сердце со всего размаха вонзился, безжалостно проворачиваясь в нем, холодный клинок гибельного удара судьбы, и я, уже мертвый, проигравший схватку, подумал вяло: «И за что такая кара с небес?»

И душа сжалась от боли, острой, как уксус.

Я поднял на нее взгляд. И увидел лишь арктическую пустыню в ее глазах.

И еще: некогда шелковые, искрящиеся ее волосы вдруг показались мне исстаревшими и ломкими, а лицо, некогда прекрасное, совершенное, вдруг отметили неожиданно проступившие на нем признаки обмяклости и увядания.

И эти внезапно проявившиеся наметки будущих старческих черт, исказившие в моих застывших от боли глазах ее некогда возлюбленный и прекрасный облик, напрочь и бесповоротно отрешили меня от нее.

Передо мной стояла чужая, неприятная мне женщина, еще молодящаяся, но вскоре должная превратиться в пожилое, амбициозное и сварливое существо, уже угадывающееся во внешних признаках своей будущей неотвратимой трансформации.

Или все это мне примерещилось?

– Увещевания, как понимаю, бессмысленны? – произнес я, понимая одновременно, что вряд ли на них и сподоблюсь.

– Ты можешь видеться с дочерью, когда тебе заблагорассудится, – поспешила она с заученными словами. – Я не претендую ни на твои деньги, ни на твое имущество, вообще ни на что. Претендую на одно: чтобы ты дал мне развод.

– Не напрягайся, я нормальный парень, что случилось, то произошло…

– Тогда я рада, что не ошиблась в тебе, как в настоящем мужчине…

Тут она всхлипнула невольно, поспешно ушла в прихожую, откуда вернулась уже в плаще, в сапогах и с сумкой. Сказала, шмыгнув носом, не придумав ничего лучшего:

– Извини…

Я молча и брезгливо отмахнулся.

А когда она ушла, выпил стакан водки и завалился спать.

Отвернулся от меня Бог. Видимо, по заслугам. И послал мне испытания тяжкие, а испытания – значит доверие, его придется оправдывать…

Утром я прибыл на работу. Бесстрастный, собранный, в отглаженном костюме и свежей рубашке. Зачем – сам не знал…

Сел в кабинете, начал подписывать бумаги, принимать народ, раздумывая, что у меня в холодильнике к ужину и стоит ли навестить после работы магазин, ведь теперь я одинокий волк…

И слезно, несмотря на кураж мой волевой, подступали то и дело к горлу отчаяние и обида, хотя не на Ольгу решил я обиды вешать, а исключительно на себя, ибо сам виноват, что не удержал рядом эту ослепительную, пусть капризную и взбалмошную женщину, отраду жизни моей… Теперь, наверное, прошедшей. Ибо – какая жизнь без любви? А тем паче зрелой, являющей твой смысл и безвозвратно утраченной?

Я был подобен разрушенному, изувеченному разрывом снаряда танку, где маялся оглушенный, залитый кровью экипаж моего естества, стремящийся спасти и себя, и боевую машину, еще остававшуюся на ходу, но должную либо идти в слепую атаку, либо на отступные позиции.

И я холодно и отстраненно уяснил: не стоит копаться в нанесенной мне ране. Я обязан подавить в себе любое подступающее воспоминание о ней. Хотя бы до поры.

Ибо теперь предстояло сыграть в игру, требующую воли, собранности, точного расчета и хладнокровия. И любые сторонние эмоции могли сослужить мне дурную службу.

Все. Отныне и до поры я всего лишь бездушный механизм, машина.

На страсти, бушующие в конторе, отныне мне было откровенно и насмешливо наплевать, и я рассматривал толчею, царившую в ее стенах, подобно возне насекомых в стеклянном лабораторном ящике. Теперь мной руководила инерция должности, служебные рефлексы, холодное любопытство к происходящему и зыбкая надежда на внезапные перемены к лучшему, хотя разумом осознавал их невозможность и тщету.

Увольнения среди начальников подчиненных мне отделов следовали день ото дня. Под нож попал и Баранов, зашедший на прощание пожать мне руку. Сказал кратко:

– С тобой у них тоже не заржавеет… Но будем по жизни держаться вместе. Она ведь не кончилась…

– Эта – кончилась, – сказал я. – Наступает другая. И, кто знает, может, оно к лучшему…

– Пленочку желаешь послушать? – криво усмехнулся он. – По случаю досталась… Ребята из ФСБ подкатили, я скопировал ненароком… Разговор Есина с товарищем из Администрации.

Я прижал пористый шарик динамика к уху.

– Но вы же сказали, что урегулируете вопрос, – ударил в сознание взволнованный голос Есина. – В том смысле, что я остаюсь в прежнем качестве, и…

– Мы не можем прямо влиять на решения друзей президента, – отчеканил суровый голос его неведомого собеседника.

Здесь, конечно же, подразумевался Кастрыкин.

– Но если ничего не состоялось – верните…

– Что вам вернуть?

– Две единицы…

Я понял: два миллиона долларов. Очередных. Прежние