Последние первые планетяне - Павел Третьяков

Николай первым залез в отсек и отчего-то сразу поразился, что внутреннее устройство не слишком разнится с тем, что он наблюдает в новостях и репортажах с кораблей нынешнего поколения. Точно не было пропасти в века́ между механизмами предков и днем сегодняшним. Старшина предполагал обнаружить доисторические панели управления: кнопки, джойстики и нелепые рычажки, всякого рода лампочки и цветастые индикаторы, – а на деле предстало все то же засилье сенсорных панелей и экранов, которыми слепит любая машина новейшей поры. Увидь он подобные экспонаты в музее истории, вероятно, вовсе не поверил бы организаторам выставки, что они выкорчеваны из аппаратов давно ушедшей эпохи.

Впрочем, здесь и сейчас, нетронутое Призраками, нагромождение машин, отвечающих за управление шаттлом, вполне вписывалось в общий антураж командного отсека. Давыдову сделалось совестно, что он представлял предков настолько отсталыми в сравнении с гордым современником. Офицеру пришло в голову, что это нынешнему поколению следует поставить в вину, что за сто с лишним лет оно ни на йоту не продвинулось на нелегком, но решительно важном пути совершенствования космических технологий. Возможно, так проявлялся некий замысловатый, не слишком понятный ему, простому полицейскому, цивилизационный закон, решил Николай. Что-то сравнимое с силой сопротивления, некий тормозящий фактор, только в культурологическом смысле. Мол, нельзя просто перезапустить процесс цивилизации, будто компьютер, выключить-включить и начать на том самом месте, где завершилась предыдущая сессия. Придется неизбежно откатиться до бэкапа, перепройти потерянный путь, чтобы затем свободно двигаться вперед. Зе́мли так называемого Запада в этом плане являлись доходчивым примером. «Полтора века варварства и беззакония», – писали злоязычные критики, вспоминая былые деньки, когда фронтир был дик и невежественен. Потребовалось немало десятков лет, усилий, человеческих жертв, трагедий, чтобы Запад хотя бы в малой степени стал напоминать процветающее человечество. Видно, тот же процесс цивилизационного брожения происходил со всем остальным миром.

– Я так думаю, мы торопиться не будем, – меж тем донесся через размышления гулкий, как сирена, голос Констанции. Она не заметила, как старшина погрузился в раздумья.

Давыдов, обернувшись, недоуменно уставился на женщину.

– Не будете? – машинально переспросил он.

– Опасно отсоединять устройства, пока не извлечены данные. – Констанция всплеснула руками: – Знаю, звучит, как чудно́е суеверие. Машины либо работают, либо нет. Однако есть предчувствие, что живыми до Сима их не довезти. Сначала поколдуем на месте.

– Рассчитываете найти что-то полезное?

Смахнув пыль с одного из экранов, Констанция пожала плечами.

– Не уверена, – вымолвила она, всмотревшись в отражение в черном зеркале. – Может, местная нейросеть сумела вычислить причину катастрофы. Или на шаттле спускался кто-либо важный. Быть может, в недрах корабельной системы зашифровано какое-нибудь грандиозное послание потомкам. – Женщина усмехнулась: – Узнаем, как только вскроем черепушку этому пациенту. В конце концов, данные – тоже товар.

– Неужели себе ничего не оставите? – пошутил Николай. – Продадите все до последней гайки? Потом локти закусаете…

– Кто-то наверняка. Но не я, Давыдов. Я – смогу помереть спокойно.

– Не рановато?

Констанция саркастически фыркнула:

– Большего для Сима мне не сделать. Так что и сожалеть не о чем. А сувениры? Мне не нужно! Я что, ребенок? – Старшина посмеялся над напыщенной серьезностью собеседницы, а женщина внезапно хлопнула в ладоши, точно вспомнила нечто чрезвычайно важное. – Ой-ой, к слову о сувенирах! – выпалила она. – Для тебя кое-что есть!

Игриво заулыбавшись, Констанция полезла во внутренний карман плаща и не сразу, но выцедила оттуда небольшую вещицу в старой оберточной бумаге, невесть откуда взявшейся. Она протянула презент Николаю.

– Ваш заказ! – огласила женщина. Офицер, приняв подарок, настороженно нахмурился. Констанции пришлось объясниться: – Помнишь, когда мы начинали, я спрашивала, не хотите ли что на память? – (Давыдов удивленно замотал головой). – Неважно! Получи-распишись!

Не имея ни малейшего понятия, о чем говорит женщина, старшина опасливо развернул бумагу. Цилиндрический сверток оказался бережно скрученной книжкой. В мягком переплете и с обложкой кислотных цветов, это было, несомненно, старое издание какой-то графической новеллы. Николай недоумевал пару секунд, как внезапно его осенило. Несколько недель назад он впрямь просил Констанцию разыскать для него книжонку или комикс, причем лучше даже напечатанный по старинке, на бумаге. Он полагал подарить его Саше, когда правда о шаттле раскроется, и Запад забурлит вестями о сенсационном открытии. В пылу последнего времени: среди личных невзгод и управленческой запарки, – у Давыдова совершенно вылетела просьба из головы. Говоря начистоту, память в последние дни была, точно решето.

Теперь же Николай все вспомнил, и ему сразу стало и радостно, и невыносимо грустно. Офицер счел, что вряд ли теперь имеет право на такой сражающий, по его мнению, жест. Он, впрочем, ликующе потряс книжонкой в воздухе, мол, находка – золото.

– Отличная вещь, я признателен, – проговорил он, тоскливо улыбнувшись Констанции. – Знаю кроху, которая была бы в восторге. Только поздновато. Меня не захотят видеть.

– С мамашей разбежались?

– По взаимному решению, – солгал Николай.

Собеседницу оказалось не так просто провести. Она подозрительно прищурилась.

– Это связано с произошедшим в Проходе?

Давыдов, приподняв брови, взглянул на Констанцию и столь старательно попытался не подать виду, что лицо его просто-таки перекосилось от внутренней боли.

– Не понимаю… – промямлил он.

– Брось, старшина, – спокойно ответила женщина. – У меня на душе за последние годы скопилось столько темных пятен, что я в два счета узнаю себе подобных. Не везде и не всегда Призраки действовали опрятно. На моей совести действительно скверные поступки.

Старшина хотел пошутить, что, возможно, ему стоит арестовать Констанцию, однако в последний момент раздумал.

– К чему эта исповедь? – спросил он вместо того.

Женщина сердито взглянула на офицера.

– Вы с Камиллой разительно переменились после Прохода, – сказала она. – Могу лишь догадываться, что именно произошло тогда. – Констанция развела руками: – Но не мне судить вас. Что сделано – то сделано. В тот момент, думаю, это виделось вполне верным решением. – (Давыдов с ужасом глядел на собеседницу и, кажется, не дышал). – Теперь же рефлексируете, не злодеи ли вы. Так скажу: ответа на данный вопрос не существует в природе, но сам по себе он – уже хороший знак. Верный шаг к тому, чтобы больше не пересекать черты. Но проблема в другом, правда? Судя по тому, что я вижу, вы оба думаете, будто изменились раз и навсегда. Считаете, не заслуживаете счастья. Чепуха! – внезапно воскликнула женщина.

Николай пошатнулся от возгласа, однако