Цицерон - Татьяна Бобровникова

Но, скажут, ведь и Милону очень выгодно было убрать со своего пути Клодия. В том-то и дело, что нет. Во-первых, не консул зависит от претора, а претор от консула. Во-вторых, ведь вся популярность Милона держалась на том, что он — борец против Клодия. Если бы не он, Рим был бы во власти разнузданного насильника. Это и был его главный козырь на выборах. И вдруг он перед голосованием убивает Клодия, то есть режет курицу, которая несет золотые яйца (Сiс. Мil., 33–34).

Речь Цицерона построена поистине блестяще. Казалось, успех защите был обеспечен. Но в день суда случилась катастрофа.

Цицерон всегда волновался перед выступлением. Сейчас же у него были вполне реальные причины для тревоги. Неистовство банд Клодия все усиливалось. В первые же дни дошло до того, что присяжных и председателя чуть не убили. Они официально обратились к Помпею с просьбой, чтобы он обеспечил им охрану. Тот приказал оцепить Форум вооруженными людьми. Утром должен был выступать Цицерон. Милон знал, что по улицам бродят толпы вооруженных хулиганов, и боялся, что встреча с ними окончательно расстроит его впечатлительного друга. И он посоветовал своему защитнику ехать на Форум в закрытых носилках. Этот совет все и погубил.

Носилки остановились у самых Ростр. Цицерон вышел и огляделся. Он ожидал увидеть толпы зрителей, которые всегда перед его речью наполняли площадь. И вдруг вместо того он «увидел Помпея, сидящего словно посреди военного лагеря, увидел сверкающий оружием Форум». Ни единого слушателя, никого из тех, на чьих душах он привык играть. И с ним случился нервный срыв. Звучный голос оборвался. Он дрожал как лист, и лепетал что-то невнятное (Plut. Сiс., 35). Результат был самый плачевный. Милон был осужден большинством голосов и уехал в изгнание. Он отправился в Массилию, нынешний Марсель, очаровательное место на берегу моря. Вскоре он получил из Рима посылку. Он открыл ее — то была речь Цицерона в его защиту, которую его друг издал, чтобы в глазах сограждан обелить его доброе имя. Милон внимательно прочел ее.

— Если бы она и вправду была произнесена, мне не пришлось бы теперь лакомиться массилийской рыбой! — задумчиво заметил он.

Прошел ровно год со дня суда над Милоном, и Цицерон надолго покинул Рим. Согласно предписанию сената он был назначен наместником малоазийской провинции Киликии.

Для всякого другого это была бы радостная новость. Цицерон так и не смог привести в порядок свои расстроенные имущественные дела. А управление богатой Киликией разом поправило бы его положение; мало того, он мог там разбогатеть. По слухам, Аппий Клавдий, предыдущий наместник Киликии, не только нажился сам, но обеспечил своих детей и свояков. Не говоря уже о том, что это было весьма лестное и почетное назначение. Поэтому люди на улице поздравляли Цицерона. Увы! Наш герой совсем по-иному воспринял эту весть. Человек порядочный и честный — он просто физически не мог бы воровать и вымогать у своих подданных деньги. Для него наместничество означало только одно — он опять на год должен покинуть свой обожаемый Рим. Это его убивало.

Ехал Цицерон как на смерть. Застревал буквально на каждом шагу, цеплялся за любой предлог хотя бы один лишний день побыть в Италии. Он останавливался в каждом своем имении, заезжал по дороге ко всем друзьям и знакомым, жалуясь на болезнь или дурную погоду, неделями торчал в каком-нибудь италийском городишке. Достаточно сказать, что выехал он из Рима в начале апреля, а на место прибыл в последний день июля.

Хуже всего было другое. Цицерон тогда в сенате не решился отклонить назначение — ему показалось это некрасивым. Теперь же он проклинал себя за это: дурак, как мог он согласиться ехать в эту чертову Киликию! Он ныл и изводил друзей и спутников. Особенно доставалось верному Атгику. Цицерон писал другу каждый день и надрывал ему сердце своими жалобами и стенаниями. Наконец, даже этот ангельски терпеливый человек не выдержал.

— Да что с тобой?! — воскликнул он в сердцах. — Ты ведь еще даже не приступил к исполнению своих обязанностей!

На это Цицерон со спокойствием отчаяния отвечал:

— Знаю. И думаю, что худшее впереди (Att., V, 10, 3).

В конце июня он достиг Афин. Он не был здесь со времен своей юности. И вот теперь он, как в былые дни, бродил по улицам, любовался статуями и храмами, слушал философов. «Афины очаровали меня», — пишет он Атгику (Att., V, 10, 5). Может быть, прочтя эти слова, его друг с облегчением вздохнул. Наконец-то тучи рассеялись и Цицерон доволен. Увы! Радовался он раньше времени. Вскрыв через несколько дней очередное письмо, он прочел: «Я даже передать не могу, как мучит меня тоска по Риму. Мне опостылела здешняя пресная жизнь!» (Att., V, 11, 1). Еще через несколько дней: «Как я тоскую по родным местам, Форуму, Риму, дому… Но я перенесу все, лишь бы это не продлилось больше года. Но, если мне продлят полномочия, для меня все кончено» (Att., V, 15, 1). И Атгик понял, что все началось сначала. Вот в каком настроении Цицерон достиг провинции. Тут его со всех сторон обступили новые тяжкие заботы.

Киликия находилась на самом юге Малой Азии и была присоединена к Риму совсем недавно. Жило там великое множество племен, какой-то конгломерат народов. Страна покрыта была горами и холмами, где и укрывались жители в случае опасности. В настоящий момент они как раз ушли в горы от наместника Аппия Клавдия. К тому же провинция находилась в непосредственном соседстве с грозной Парфией. Как раз в это время войска Красса были разбиты парфянами и победители хлынули к римским границам. В довершение всего легионам, находившимся в Киликии, давно не выплачивали жалованья. Они взбунтовались и отказались повиноваться наместнику. Таким образом, Цицерон, человек совершенно невоенный, оказался брошен в самую гущу боевых действий, без войск, без всякого военного опыта, да еще окружен ненавидящими Рим людьми. Было от чего прийти в отчаяние.

Все это Цицерон знал, еще подъезжая к провинции, и думал об этом непрерывно. Но когда он вступил в Киликию, все эти мысли моментально отступили на задний план. Цицерон увидел ограбленных, униженных, несчастных людей — и острая жалость к ним заглушила все остальные чувства. Он забыл обо всем на свете, даже о собственной безопасности, и думал сейчас только об одном — как спасти и утешить этих несчастных. «В канун секстильских календ, — пишет он Аттику, — мы прибыли в разоренную и навеки погубленную провинцию… Стоны городов, вопли, ужасные злодейства не человека, а просто какого-то чудовищного зверя. Им просто постыла жизнь» (Att., V, 16, 2). Цицерон, впрочем, не тратил времени на слезы и причитания. Он тотчас же развил бурную деятельность. Он объезжал город за городом, не пропуская ни одного. В каждом он созывал всех должностных лиц и составлял точную смету общественных и частных долгов, а также налогов. Затем со скрупулезной точностью проверял каждую графу и в результате вычеркивал половину как совершенно незаконные поборы. Затем он обходил граждан, беседовал с ними, выслушивал все жалобы и обиды и старался загладить их. Он был поистине неутомим. «В его доме не было привратника. Ни один человек не видел Цицерона лежащим праздно; с первыми лучами солнца он уже расхаживал у дверей своей спальни и приветствовал посетителей». Наместник был сама приветливость, сама приятность. За 12 месяцев его управления никто не слышал, чтобы он повысил голос. Его можно было упрекнуть только в одном — он был слишком уж мягок и снисходителен (Plut. Cic., 36).