Эта покорная тварь – женщина - Валерий Гитин

Этот неистребимый дух царил и летом 1793 года в парижской тюрьме Консьержери, где десятки мужчин и женщин — высший свет Франции — в ожидании своей очереди на гильотину после приговора революционного трибунала устраивали пышные праздники любви, и в обреченном варшавском гетто во время Второй мировой, и на изнурительных каторжных этапах по знаменитому российскому бездорожью…

-------------------------------------------------------

«Мало вынесла с собою Катерина Львовна в пестрядинном мешке ценных вещей и еще того меньше наличных денег. Но и это все, еще далеко не доходя до Нижнего, раздала она этапным ундерам за возможность идти с Сергеем рядышком дорогой и постоять с ним обнявшись часок темной ночью в холодном закоулочке узенького этапного коридора…

В этой большой партии в числе множества всякого народа в женском отделении были два очень интересные лица: одна — солдатка Фиона из Ярославля, такая чудесная, роскошная женщина, высокого роста, с густою черною косой и томными карими глазами, как таинственной фатой завешенными густыми ресницами; а другая — семнадцатилетняя востролиценькая блондиночка с нежно-розовой кожей, крошечным ротиком, ямочками на свежих щечках и золотисто-русыми кудрями, капризно выбегавшими на лоб из-под арестантской пестрядинной повязки. Девочку эту в партии звали Сонеткой.

Сонетка имела вкус, блюла выбор и даже, может быть, очень строгий выбор: она хотела, чтобы страсть приносили ей не в виде сыроежки, а под пикантною, пряною приправою, с страданиями и с жертвами; а Фиона была, русская простота, которой даже лень сказать кому-нибудь: «прочь поди» и которая знает только одно, что она баба. Такие женщины очень высоко ценятся в разбойничьих шайках, арестантских партиях и петербургских социально-демократических коммунах…

С первых же дней совместного следования соединенной партии от Нижнего к Казани Сергей стал видимым образом заискивать расположения солдатки Фионы и не пострадал безуспешно. Томная красавица Фиона не истомила Сергея, как не томила она по своей доброте никого. На третьем или четвертом этапе Катерина Львовна с ранних сумерек устроила себе, посредством подкупа, свидание с Сережечкой и лежит не спит: все ждет, что вот-вот взойдет дежурный ундерок, тихонько толкнет ее и шепнет: «беги скорей». Отворилась дверь раз, и какая-то женщина юркнула в коридор; отворилась и еще раз дверь, и еще с нар скоро вскочила и тоже исчезла за провожатым другая арестантка; наконец дернули за свиту, которой была покрыта Катерина Львовна. Молодая женщина быстро поднялась с облощенных арестантскими боками нар, накинула свиту на плечи и толкнула стоящего перед нею провожатого.

Когда Катерина Львовна проходила по коридору, только в одном месте, слабо освещенном слепою плошкою, она наткнулась на две или три пары, не дававшие ничем себя заметить издали. При проходе Катерины Львовны мимо мужской арестантской, сквозь окошечко, прорезанное в двери, ей послышался сдержанный хохот.

— Ишь, жируют, — буркнул провожатый Катерины Львовны и, придержав ее за плечи, ткнул в уголочек и удалился.

Катерина Львовна нащупала рукой свиту и бороду; другая ее рука коснулась разгоряченного женского лица.

— Кто это? — спросил вполголоса Сергей.

— А ты чего туг? с кем ты это?

Катерина Львовна дернула впотьмах повязку с своей соперницы. Та скользнула в сторону, бросилась и, споткнувшись на кого-то в коридоре,

полетела.

Из мужской камеры раздался дружный хохот.

— Злодей! — прошептала Катерина Львовна и ударила Сергея по лицу концами платка, сорванного с головы его новой подруги.

Сергей поднял было руку; но Катерина Львовна легко промелькнула по коридору и взялась за свои двери. Хохот из мужской комнаты вслед ей повторился до того громко, что часовой, апатично стоявший против плошки и плевавший себе в носок сапога, приподнял голову и рыкнул:

— Цыц!

Катерина Львовна улеглась молча и так пролежала до утра. Она хотела себе сказать: «не люблю ж его», и чувствовала, что любила его еще горячее, еще больше. И вот в глазах се все рисуется, все рисуется, как ладонь его дрожала у той под ее головою, как другая рука его обнимала ее жаркие плечи.

Бедная женщина заплакана и звала мимовольно ту же ладонь, чтобы она была в эту минуту под ее головою и чтоб другая его же рука обняла ее истерически дрожавшие плечи.

— Ну, одначе, дай же ты мне мою повязку, — побудила ее утром солдатка Фиона.

— А, так это ты?..

— Отдай, пожалуйста!

— А ты зачем разлучаешь?

— Да чем же я вас разлучаю? Неш это какая любовь или интерес в самом деле, чтоб сердиться?»

НИКОЛАЙ ЛЕСКОВ. Леди Макбет Мнепскою уезду

--------------------------------------------------------

КСТАТИ:

«Любовь одна, но подделок под нее — тысячи».

Аренами любви и ее суррогатов всегда были и женские монастыри.

Отличие их эгрегоров от тюремных состоит лишь в том, что в этом случае энергия похоти сочетается не с волнами тревожности, характерной для преступниц, а с волнами религиозной экзальтации, пожалуй, гораздо более сильными, чем первые, о чем свидетельствуют многие факты массового психоза в женских монастырях.

АРГУМЕНТЫ:

«Бешенство очень часто имеет своим источником какую-нибудь любовную историю, как это видно на примере эпидемии, вспыхнувшей в 1550 году в Бригитском монастыре в Ксанфе.

Весьма интересны случаи, происшедшие со священниками Gaufridi из Марселя и Grandier’oM из Людена. Истеричные монахини неоднократно жаловались на то, что эти священники соблазнили их. Дело Grandicr’a сильно осложнилось благодаря личной неприязни, которую питали к этому тщеславному и высокомерному пастору Св. Петра все его коллеги. Для этого баловня и любимца всех Люденских женщин роковым оказался тот факт, что урсулинки тамошнего монастыря всячески желали иметь его в качестве своего духовника и вместе с тем никак не могли добиться этого. Слух о его стойкости и непорочности проник в монастырь, и все его обитательницы были охвачены сильным желанием узнать этого человека. Он безраздельно господствовал в их мыслях, несмотря на то, что они его совершенно не знали.

Многочисленные монахини, сильно расположенные к истерии и нимфомании, очень скоро пришли к той мысли, что их непреодолимое влечение к Grandier'y объясняется особой чародейской силой, с помощью которой он покоряет их сердца.

Но, дав простор этому предположению, монахини не остановились на нем; они пережили момент обладания и совокупления с инкубом в образе Grandier'a. Противникам Grandier’a не стоило уже большого труда раздуть это и без того сильно разгоревшееся пламя. Они всячески старались поддерживать среди монахинь враждебное отношение к Grandier'y. пользуясь различными эксорцизмами, т. е. формулами, которые произносились с целью изгнания дьявола из человеческой души. Они шпионски выведывали у монахинь мельчайшие подробности их бешенства; материал же они получили самый богатый, благодаря пышной фантазии этих женщин. В те моменты. когда надвигались приступы бешенства, монахини произносили самые мерзкие слова, вели себя самым бесстыдным образом, несмотря, или, вернее, именно в силу этих эскорцизмов, которые страшно возбуждали их вместо того, чтобы успокаивать.

Так продолжалось несколько лет. Кончилось тем, что ему вметши в вину союз с дьяволом и колдовство, и он, подобно Gaufridi, был приговорен к сожжению. С его смертью бешенство, однако, не прекратилось; по истечении нескольких лет оно начало постепенно исчезать».

Недаром же многие мудрецы настоятельно советуют поддаваться искушению, так как все попытки избежать его чреваты одними неприятностями и, кроме того, безрезультатны, как попытки страуса спрятаться от преследователей, зарыв голову в песок.

КСТАТИ:

«Лучше кол, чем красавица; мало кто спасется от нее. Железо, сгорая в огне, медленно превращается в золу; так же твердые характером мужи гибнут от связи с женщиной».

Случаи, подобные описанному Фреймарком, разумеется, имели место, и довольно часто, однако, как правило, монастырская сексуальная жизнь была не столь умозрительной.

-------------------------------------------------------

* «Я знаю монастырь дев-весталок; когда однажды я спросил одного их соседа об их скромности и воздержании, он мне ответил, что во всей обители нет ни одной непорочной девы, кроме той, которая до сих пор считалась непорочной, так как еще не рожала, но что он, впрочем, сомневается в ее девственности.

Все же остальные — матери, а некоторые имеют многочисленное потомство, особенно самая главная девица (наши называют ее аббатиса). Другой шутник прибавил: «Конечно, если бы она не становилась так часто матерью, то, по их статутам и правилам, ее прогнали бы с должности».