Державный - Александр Сегень

— Оставь её, сыне! — уже строго одёрнул его Державный. — Пусть идёт. Аты проводи её. Не хочешь видеться с ними, можешь не заходить к ним в темницу, а невестушку — проводи.

Крестный ход двинулся назад в Кремль. Государь Иван шёл сам, лишь немного придерживаемый Иосифом Волоцким. Соломония шла под руку со своим женихом, теряясь в каких-то суматошных обрывках мыслей. Может, и зря она напросилась навещать опальных, если Васе не нравится? Вася вон пыхтит в усы, сердится.

Едва стали подниматься на берег, позади донеслись со стороны Ердани какие-то тревожные крики. Все нехотя оглянулись.

— Что там такое? — пробормотал государь Иван Васильевич. — Неужто утоп кто?

— Быть такого не может, — сказал Василий.

— Отродясь в Ердани не топ народ русский, — добавил Иосиф.

— Только здоровее делаешься, — тихо сказала Соломония.

— Правда ли, что во времена Марфы Борецкой в Новгороде на Волхове часто околевали в ерданских купаниях? — спросил Василий.

— Вероятно, — ответил игумен Волоцкий. — Она ведь тогда оттуда пошла, ересь, мнение поганое. Кресты грызли, в иконы плевали, венчания перестали совершать — всё это уже при Борецкой. Великое дело совершил Державный наш, когда разгромил новгородскую вольницу. И Марфу, аки жабу ядовитую…

Тут прибежал боярский сын Иван Заболоцкий-Данилов с сообщением о том, что произошло на Ердани. Виновником шума оказался сын недавно сожжённого еретика Ивана-Волка Курицына, полностью отрёкшийся от своего отца и его заблуждений. Он даже прозвище носил не Курицын, а Волков. Впрочем, это, кажется, по настоянию родителя. Так же в точности и дети Фёдора Курицына назывались Соколовыми.

— Как начал скакать в Ердани, — повествовал о молодом Волкове Заболоцкий, — высоко так выпрыгивает и горланит бешено: «Во Христа креститеся! Во Христа креститеся!» Его хватают, тащут на лёд, а он своё: «Во Христа креститеся!» Едва угомонили, пеной изо рта пошёл. Вот оно как лютует бес над ихним семейством.

— Помилуй нас, Боже, — перекрестился Иосиф Волоцкий. Он повлёк Державного дальше, в ворота Тайницкой стрельницы, все последовали за ним и Иваном Васильевичем.

Солоша отчего-то испугалась рассказа о нелепой выходке Волкова сына. Когда вошли в ворота башни, она теснее прижалась к Василию. Выйдя снова на свет Божий, залюбовалась игрой солнца на куполах кремлёвских храмов и вдруг спросила:

— Вася, а в евреях есть обычай купаться в Ердани?

Он в ответ рассмеялся, потом сказал:

— В жидвах такого обычая нет. Поскольку они Христа не ведают. У них другое. Миква именуется.

— Миква? Что это? На Москву похоже.

— Вот-вот. Поганый ересиарх Курицын тоже учил своих, что, мол, слово Москва есть искажённое миква. Еретики на допросах рассказывали, как он под землёй миквы устраивал. Кровавые.

— Кровавые?! — Соломонии сделалось опять страшно.

— Да, — кивнул Василий Иванович. — Сказывают, будто для сей цели под землёй роется воронка, вверху раструб широкий, далее чем глубже, тем он больше сужается. Имеет сия воронка девять уступов по числу кругов ада.

— А почему у ада девять кругов?

— По числу девяти небес райских и девяти чинов ангельских. Мол, то же самое, только наизнанку. В жидвах всё точно так же, как у нас, только навыворот, ибо дьявол ими над Богом смеётся. Вот и миква — подобие Ердани, да не то. На дне её, когда человек спускается вниз через все девять кругов, он обнаруживает маленькую купель, вырытую в земле и обложенную камнем. Такую маленькую, что в неё можно лечь только скрючившись, подобно младенцу в утробе матери. Там жидовин и совершает омовение. Водой. А ересиарх Курицын, аки явствует из подноготных, захотел жидее жидов сделаться и совершал не водяные, а кровавые миквы. В купель свою наливал христианской крови, сам ею омывался и своих совокупников заставлял.

— А где же он брал христианскую кровь?

— А мало ли девушек на Москве и в окрестностях пропадало?

— Девушек?! — У Соломонии Юрьевны от страха аж внизу живота зашевелилось.

— Да. Он только девичью кровь для своих микв использовал. Или маленьких мальчиков. Обязательно невинная ему требовалась кровушка. Сольёт кровь, а тело сбросит в бездонный колодец, которых, как говорят, под Москвой несколько имеется. Через них можно попасть в саму преисподнюю. Да только что-то никак не могут найти их. Якобы для их обнаружения надобно дьяволу поклоняться, изучить демонические науки, и лишь тогда тебе откроется Лаодикия.

— Лаодикия?

— Так Курицын называл сии бездонные скважины.

— Ох, не надо мне больше о том рассказывать, — взмолилась Соломония Юрьевна. — От этих баек мне тошненько стало.

— Вот, — усмехнулся Василий. — А ты еретичку Волошанку жалеть надумала. Она, ведьма, при своём дворе жидовскую ересь зело привечала, сама в курицынских миквах купалась с несчастным своим сыном, которого даже обрезала по их обычаю.

— Сам же говоришь, что он несчастный… — пробормотала в нерешительности Солоша.

— Несчастный, — кивнул Василий Иванович. — Да только его уже ничем не исправить. Крепко в нём бес сидит, как и в его матери.

— Я им только угощение отнесу и мигом к тебе ворочусь, — пообещала великокняжеская невеста.

— Ну, добро. Идём уж, провожу, — сказал Василий.

Войдя во дворец, он отдал различные распоряжения и потом повёл Соломонию навещать затворников. Двое слуг несли корзины с угощеньем. Темница располагалась в дворцовом подклете. Не доходя до дверей узилища, Василий Иванович оставил Соломонию, и она входила в унылый чертог в сопровождении двух приставов, перехвативших у слуг корзины.

Темница оказалась совсем не такой, какой её себе представляла Соломония Юрьевна. Здесь всё было вполне благопристойно, как в обычных жилых покоях, в углу под образами теплилась лампада, вся утварь ничем не уступала великокняжеской. Под потолком небольшое оконце впускало внутрь помещения солнечный свет, так что и темницей трудно назвать. Всё как у людей, только взаперти. Клетей — две. Одна для матери, другая для сына. Когда пристав открыл дверь и Солоша вошла внутрь, княгиня Елена Стефановна сидела за пяльцами, что-то вышивала. Соломония даже успела увидеть, что именно — Спаса Нерукотворного.

— Великокняжеская невеста Соломония Андреевна Сабурова желает вас одарить в честь праздника Крещения Господня, — объявил пристав, ставя корзину на стол, застеленный бархатной красивой скатертью.

— Вот как? — встрепенулась княгиня Елена, откладывая вышивку.

Соломония мигом оценила то, как та одета и выглядит. И одета затворница была не хуже иных обитательниц великокняжеского дворца, только выглядела усталой и прискорбной. На вид — лет пятьдесят, а на самом деле — сорок. Глаза, волосы и брови — чёрные, кожа — смуглая, даже какая-то серая.

— Желаю здравствовать княгине Елене Стефановне, — поклонилась Соломония. — Только я не Андреевна, а Юрьевна. И пришла поздравить и угостить ради праздника.

— Невеста? Васильева? — вымолвила затворница растерянным голосом. — Василий позволил?..

Тут сбоку открылась дверь, и появился князь Дмитрий Иванович Внук, одетый в кафтан, нарядную златотканую ферязь, алые сапоги, а на голове — зелёная тафья. Он с удивлением уставился на Солошу, и было видно, как он восхищен её красой.

— Желаю здравия великому князю Дмитрию Ивановичу, — поклонилась и ему Солоша. — И поздравленье… С праздником…

Она замялась, потому что Дмитрий вдруг как-то неприятно сощурился.

— Со-ло-оха пожаловала! — тихо процедил он сквозь зубы.

— Благодарим! Благодарим! — вдруг вскинулась княгиня Елена, подскочила к Соломонии, схватила её руку и приложилась к ней губами. — Лучик солнечный! Соломонида Юрьевна!

— Соло…мония… — пролепетала великокняжеская невеста.

— Соломея! Соломея! — вскричал тут Дмитрий Иванович. — Пришла за моей головой! Аки за головой Иоанна Крестителя.

Солоха сделала два шага назад.

— Дмитрий! Окстись! — крикнула на сына мать. — Она добрая. С праздником пришла поздравить, поминков нанесла. Она за нас будет печальница пред будущим своим мужем. Ведь ты будешь? Будешь, девушка ненаглядная?

Затворница крепко стиснула руку Солоши, и вмиг вспомнилось про те кровавые купели, о которых давеча рассказывал Вася. Что, если и впрямь она в них совершала страшные омовения?

— Она? — произнёс князь Дмитрий. — Какая из неё печальница! Ты посмотри только, как она дьявольски красива! Жди, жди от неё печалованья! Не дождёшься.

— Не слушай его, милая, — сказала Елена Стефановна, глядя в глаза Солоши так, что девушка испугалась — сейчас прыгнет и вцепится зубами в горло, станет кровь пить. Но за спиной Соломония Юрьевна ощущала присутствие приставов, й лишь это сдерживало её не кинуться вон из узилища.