Державный - Александр Сегень

— Я не о Владе Дракуле даже речь веду, — махнул рукой старец Нил. — Я больше о Фёдоре Курицыне. Это он во многих сердцах вселился и жить будет долго после смерти своей в сердцах русских, которые в вере не тверды. Как пошатнулось сердце православное, так и вселился в нём сердцепивец Курицын со своими отравленными мнениями. Со своей ядовитой свободой, уводящей от Бога Живого. Иосиф Волоцкий думает, что достаточно еретиков сжечь, и они исчезнут. Нет, Осифе, многим и многим поколениям людей русских придётся выжигать поганую ересь. Да только не в деревянных клетях, а в сердцах своих. Если сможет русский народ из сердец ересь безбожного Курицына выжечь — спасётся, а если приютит в сердцах мнение — погибнет.

Дмитрий Иванович во все глаза теперь смотрел на возбуждённое и страдальческое лицо старца Нила и не понимал, с ним ли тот разговаривает, с Иосифом ли Волоцким или со всем народом русским. В душе Дмитрия уже шевелилось страстное желание понять то, о чём столь пылко вещает Сорский авва. И так часто твердит о сердцах, что у Дмитрия самого неуютно в сердце сделалось, будто там и впрямь жил кто-то гадкий, превращающий жильё своё в смрадное логово. Дмитрий невольно схватился за грудь — так тесно там стало.

— Что, Дмитрий Иваныч, запало в тебя слово моё? — вдруг спросил старец.

— Не знаю… — растерянно пожал плечами Дмитрий Внук.

— А что за душу держишься? — улыбнулся Нил. — Трепещешь всё же о спасении душеньки? Трепещи, светлый княже! Глядишь, и спасёшь её. А когда свою душу спасать станешь, то и другим помогать легче будет. Молись, Митя, в Христа твёрдо веруй, о людях только хорошее думай, и прежде всего — о ненавидимых тобою и ненавидящих тебя. Начни с Василия. Злобу с него перенеси на василиска и льва. И змея сторожи, чтобы не прокрался в сердце твоё. А если уже прокрался — выжигай его оттуда молитвой.

Старец Нил начал прощаться, и Дмитрий Иванович даже как-то не упомнил, когда тот покинул великокняжескую темницу, ибо его стало клонить ко сну. Вскоре он перебрался в свою клеть, лёг там на кровать и быстро уснул. Ему приснился странный сон: многое множество людей, привязанных верёвками, тянут-потянут, тужась изо всех сил сдвинуть с места огромный храм. Он стоит твёрдо — закаменелый, жуткий. Вроде бы и христианский храм, а вроде бы и нет. Креста на верхушке не видно, а над входом не то крест, не то загогулина какая-то. Дмитрий ходит среди людей, напрягающих верёвки, пытается подбодрить и как-то не сразу, постепенно, из разговоров с ужасом узнает, что сие храмовое сооружение есть не что иное, как его собственная душа. И тут его охватывает двойственное стремление помешать тому, чтобы душу стронули с места, и в то же время помочь двигателям души в их упорном толкании. Что-то трещит, у многих лопаются и рвутся верёвки, напряжение всё сильнее и сильнее. Вот-вот сдвинется! И, гляньте-ка! страх какой! движется, наклоняется… упадёт?! не то стронулась, не то падает… Но Дмитрий уже не видит храма, а плывёт в лодке по Москве-реке мимо полуденных стен Кремля, озарённых ярким солнечным светом, и так хорошо ему в виду любимого града, словно и не было никогда в жизни долгих и мучительных дней несвободы за приставами.

Проснувшись, он первым делом увидел свою мать Елену сидящею в его клети на креслах. Она задумчиво глядела на пламя свечи, заплетая свою всё ещё прекрасную чёрную косу. Приподнявшись, Дмитрий взглянул на окно под потолком и увидел, что уже вечер. Заметив его шевеление, мать посмотрела на сына и сказала по-молдавски:

— Подумайте только! Упрекает Стефания в том, что он подчинился турецкой силе. Где у людей стыд?

— Стыд?.. — переспросил Дмитрий, усаживаясь и растирая ладонями лицо.

— Да, стыд, — сердито сказала Елена Стефановна. — Всю жизнь мой отец, не щадя себя, бился с врагами, которые осаждали Молдавию со всех сторон света. С севера поляки, с запада мадьяры, с юга турки. Кто наголову разгромил османов при Липнице и у Васлуя? Кто дал понять венграм, что за Карпатами для них нет земли? Кто в Козьминском лесу показал полякам, как надо сражаться по-мужски? Великий Стефан! А Влад? Враги прозвали его Дракулой! Завистливые оборотни пустили о нём молву, что он оборотень. Развратник Хуньяди, погубивший этого доблестного воина, при своём распутном дворе заставлял сочинителей-мужеложцев производить на свет мерзостные песенки о жестокостях господаря Влада. А этот плешивый монах их берётся повторять. Василиск!.. Сам ведь бежал в скиты, боясь своих чёрных мечтаний, боясь, что развратная душа проявит себя среди других таких же, как она, грязных.

Дмитрий молча слушал мать. Он понимал, что надобно её как-то остановить, возразить ей, не дать возносить хулы на старца Нила, но в то же время его почему-то и тешили её слова.

— И берётся всех поучать! — продолжала Елена возмущаться поведением сегодняшнего гостя. — Кого? Присновенчанного господаря Московского! — Слово «присновенчанный» она произнесла по-русски. — Мол, забудь власть, забудь унижение, забудь, что ты был венчан на великое княжение пред очами Всевышнего и самим митрополитом! Как только мы стерпели и не выгнали его прочь! Красивыми словесами опутал нас, будто паутиной. И похож, похож на паука. Нашёл себе двух доверчивых мух. Ты хоть понимаешь, с какой целью он был подослан сюда проклятым Василием?

— Конечно, понимаю, — кивнул Дмитрий, отвечая матери также по-молдавски. — Тут только дурак не поймёт.

— А он думал, к дуракам заявился, — улыбнулась Елена, играя глазами от радости, что сын на её стороне. — Сейчас он уйдёт, и мы, болваны, примемся сломя голову любить Василия. То-то радости будет кровопийце нашему! Он нас в цепи посадит, а мы ему за это руки целовать и Бога молить о его вражьем здравии. А какие подлые слова говорил отшельник лукавый о престоле! Мол, и думать забудьте о своём великокняжеском достоинстве. А мы и впрямь тут мигом запамятуем, как нас в Успенском храме на княжение венчали. Ах, скажите, какое несчастье быть государем! Что-то не заметно, как Василий от этого несчастья бы нос воротил. Наоборот, всё больше и больше сие несчастье к рукам пригребает. Не наступит ногой на голову льву властолюбия. Отчего старец проклятому Василию таких слов не говорит, как нам?

— Кабы Василий сидел за приставами, а мы княжили, то он бы и Василию такие речи в мозги заколачивал, — сказал Дмитрий Иванович.

— Истинно так, — потрясла указательным пальцем Елена Стефановна, с лёгкостью переходя на русскую речь. — Да ещё удумал курятиной меня попрекать.

— Курятиной? — тоже переходя на русский язык, переспросил сын.

— Курицыным то есть. Как будто я одна любила принимать у себя этого необыкновенного человека. Как будто сам государь Иван не любил его. Он даже после того, как все преступления Фёдора раскрылись, не казнил его, а сослал подальше, в монастырь на Соловки.

— Но ведь это только слухи.

— Нет дыма без огня и слухов без былья, — сказала Елена Стефановна. — Ведь и казни не было. Пропал дьяк Фёдор, да и всё. Как в воду канул. Видано ли такое? Нет, он жив. Да и лукавый старец Нил проболтался сегодня, что жив Курицын. Фёдор, Фёдор… Лихолетная твоя головушка соколиная!

В лице матери промелькнуло мечтательное выражение, и Дмитрий впервые подумал, а не была ли она близка с пресловутым дьяком.

— Чем же он был так хорош? — спросил он Елену.

— Всем, — коротко ответила мать. — Лучше его не было человека на всей Москве. Говорит — заслушаешься. Взглядом взглянет — упадёшь без чувств. И лицом-то не хорош, а пробудешь с ним недолго, и уж не помнишь, каково лицо его.

— Лучше батюшки? — ревниво спросил Дмитрий Иванович.

Елена Стефановна спохватилась:

— Отца твоего? Нет, конечно. Как можно сравнивать. Отец твой, Иван Иванович, был доблестный человек. Гордость Москвы! А дьяк Фёдор… Говоруха сладкоречивая. Однако большинство женщин говорухами больше обольщается, нежели прекрасными витязями. Иному и врагов одолевать не нужно, а умеет так сказать, что его все слушают и все ему подчиняются. Таков был и Курицын. А вот Василий ни то, ни другое. Ни витязь, ни сладкоречец. Коварством берёт своё. Будь он проклят во веки вечные!

Едва она промолвила своё проклятие великому князю Василию, как за дверью раздался шум, вошёл пристав и объявил:

— Великий князь Василий Иванович, государь Московский и всея Руси, вас видеть изволит.

Оба, и Дмитрий, и Елена, перепугались до смерти. Елена стала взволнованно креститься:

— Свят-свят-свят! Только что был помянут!..

Она встала и двинулась навстречу входящему недругу, говоря ему лживым голосом, от которого всё существо Дмитрия содрогнулось:

— Василию Ива-ановичу! Свете ясный! Только что тебя добрым словом поминали. Знать, быть тебе богатым и счастливым. С праздничком Крещенья Господня!

Дмитрий наблюдал, не вставая с кровати, сидя. Он увидел нетрезвое и злое лицо Василия, услышал его хлёсткий, как оплеуха, ответ Елене: