Державный - Александр Сегень

— Ты, я вижу, Державный, помирать собрался? — спросил Нил.

— Пора, — вздохнул Иван Васильевич.

— Рано, — возразил отшельник. — Глянь, я-то хоть на семь лет старше тебя, а бодрее и моложе выгляжу.

— У каждого свой жребий, — сказал великий князь, думая о том, что надо бы поменьше тратить слова. Может, их, как дней и лет, тоже определённое количество каждому человеку отпущено промолвить.

— Согласен, — кивнул Нил. — Возможно, что и близок твой срок. Но как же душа твоя к Богу отправится, ежели в ней костры пылают? Не думаешь ли ты о том, что сие — только начало смут и сожжений? Сыну-то твоему понравилось жечь людишек заблудших. Помрёшь — они тут с Волоцким игуменом многих пожгут. Станут пытать всех подряд да под пыткою добывать признаний в том, что было и чего не было и быть не могло. И почнут ежедневно на Москве и в других градах русских пылать костры из дров лесных и человечьих. А кто у них на очереди после того, как ты в мир иной утечёшь? Сыноха твоя, Елена Стефановна, да сын её, внук твой — Дмитрий Иванович, которые нынче в заточении дни коротают. Пожгут их, за всяких чужеземцев примутся, первым делом жидов всех подряд жечь да вешать, да ещё будут говорить, что и ты их не жаловал, Леону голову ссек, Схарию и Шмойлу тотчас сжечь грозился, ежели их только поймают. Племя жидовское, спору нет, подлое и поганое, но ведь Господь не истребил их за все ихние мерзости, а даже напротив того — Сына своего единородного, прежде всех век рождённого, среди жидовского племени облёк плотию. Дабы отделить семена от плевел. И те, кто кричал: «Распни!», так и остались во мраке иудейском, сиречь — плевелами. А которые уверовали в Спасителя, молвили: «Несть ни эллина, ни иудея, а все едины во Христе-Спасе!» Они — семена, из коих произросло Православие наше. И семена те также из жидовского племени происходили, как и Схарии, и Шмойлы, от коих разврат нынешний повёлся. Иосиф говорит: «Пусть вкупе с плевелами многие семена сгорят, лишь бы от плевел избавиться». А я говорю: «Не жги ни того, ни другого, а постарайся сам стать таким, чтобы уметь и плевела в семена превращать».

— Шибко уж ты на Иосифа взъелся, — вставил слово государь.

— На Осифа? — Нил некоторое время молча теребил бороду, серебристую, как чешуя только что выловленной сёмги. Наконец заговорил: — Я его люблю. Такие, как он, необходимы. В духовенстве и монашестве всегда должно быть равновесие между Осифами и Нилами. Если бы все были такие, как Нил, Православие утонуло бы в их благодушии и погибло от детской беззащитности. А будь все как Иосиф, снова гибель истинной вере Христовой, только теперь уже от излишнего благородного негодовайия и усердия в искоренении крамолы. Казня всех подряд ради Света правды, сами бы сей свет утратили, превратились бы в фарисеев, у коих с уст срывается одно только: «Распни!» да «Сожги!» Душа моя скорбела об огненных казнях, учинённых нынче на Москве и в Новгороде. Касьяна Юрьевского, хоть он и ставленник поганых Курицыных, за одно только то, что он архимандрит, не следовало сожигать, а лишь держать в заточении. Хватило же ума не сжечь в своё время еретика-митрополита Зосиму. А тут, гляньте, какая жадность до огня охватила души праведников!

— Я тоже не одобрял сожжений, — вздохнул Иван. — Хворью отстранён бысть.

— Не вини себя, — мягче произнёс Нил. — Коли Господь попустил, стало быть, и надобно было пожечь их. Но только теперь следует остановить новые костры. Осиф приводит в пример шпанского государя, да токмо вот не слыхано, чтобы там мгновенно ереси прекратились.

Иван тотчас снова подумал о Дракуле и о его способах искоренения преступлений. Потом ему вспомнилось, как после того, как Геннадий в Новгороде сжёг на головах у еретиков берестяные шишаки, в крещенскую ночь Иван просил у Бога, чтобы отныне не появлялась на Руси ересь и чтобы больше не было таких казней. И ересь тогда утихла. Правда, год принёс горестное поимание брата Андрея Горяя…

— Как же остановить новые сожжения? — спросил Державный.

— Жертва нужна, — молвил Сорский авва.

— Жертва? — удивился государь Иван.

— Ты должен потушить костры собственным телом.

— Я? Телом?

— Да. Плотию своею.

— Объясни. Не понимаю. Растолкуй.

— Толкую. — Нил отхлебнул из кружки уже остывшего сбитня и продолжил: — Тело твоё имеет особое значение. Ты — Державный. Ты — государь. Но ты и агнец жертвенный, малое подобие Агнца Иисуса. И как Он принёс искупительную жертву ради спасения всех людей, так и ты должен положить душу свою за народ свой.

— Погибнуть?

— Распнуться.

— Как?!

— А вот как: следовать за мною.

— В Сорскую пустынь?

— Да.

— У меня много врагов, и все они жаждут моей гибели. Они придут туда, убьют и меня, и всех, кто живёт в твоём скиту, — сказал Иван, вмиг воодушевившись предложением Нила, но сразу увидев, насколько оно неосуществимо.

— Это и будет тогда твоя жертва, — сказал Нил.

— Но я болен, я не доберусь до твоей Сорки, — возразил Иван.

— Со мной доберёшься, — слегка улыбнулся Нил Сорский.

— Я должен осмыслить, — задумался Державный.

— Ты должен освежить своё крещение, — промолвил отшельник.

— Как?

— Искупаться в Ердани.

— Я?!

— Да, ты. И я буду неотступно рядом с тобой. Я тоже окунусь. А потом мы отправимся с тобой в Сорский скит. Крещенской же водою ты потушишь в душе своей костры, пылающие над еретиками, и Русь не повторит обычая шпанского. Думай и решай! Вижу в грядущем страшные времена для отечества нашего. Вижу и Дракулу на престоле Московском. Только твоя искупительная жертва может отвратить беду.

Наступило молчание. Не хотелось ни есть, ни пить. Не хотелось думать и решать. Всё уже как бы было решено, и Нил только что просто сообщил Державному об этом наивысшем решении. Ивана стало мягко морить, приятно клонить в сон.

— Ну, государь Державный, благодарю за трапезу, — сказал Нил, вставая и крестясь на образа. С молитвой он покинул Постельную избу. Иван отдал приказ раздевать и укладывать и вскоре уже погружался в тёплый и сладкий сбитень сна. Он увидел себя юным отроком, входящим в Успенский собор под многоголосое пение. Справа от него шёл Иосиф Волоцкий, слева — Нил Сорский, они подвели его к помосту, сами встали наверх и принялись венчать его на царство — осенив крестом и прочтя молитвы, возложили на него бармы и сияющий златой венец, опушённый мехом, и как только легла ему на голову шапка, он увидел, что вместо Нила уже незабвенный митрополит Иона, а вместо Иосифа — Геннадий. «Радуйся, государь Державный!» — молвил Иона. «И возвеселися, Царь Иоанн, всея Руси Самодержец!» — громко произнёс Геннадий. Торжественно и дивно сделалось в душе Ивана, аж голова закружилась от счастья… Только вдруг всё нарушилось, откуда-то родилась тревога, огни, дым, все кругом забегали по храму в ужасе, и кто-то крикнул: «Дракула! Дракула престола Московского ищет!» Оглянулся Иван и увидел Фёдора Курицына, пучеглазого, как в последние годы перед исчезновением, страшного, злого, а главное — одетого в бармы и венец царский, точь-в-точь такие же, как на Иване…

В ужасе вскочил Державный в постели, отлежалой десницей едва смог осенить себя крестным знамением, обращаясь к образам:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и помилуй мя грешнаго! — Но и это не вымолвил, а промычал неразберихой.

В окнах уже было светло. В покоях находилось несколько человек — слуги, постельничий Море, дьяк Андрей Майков. Испуганный сном и огорчённый тем, что вновь утратил дар речи, Иван скорее обратился к дьяку:

— За бра-а… За Ни-и…

Старый дьяк нахмурился, но тотчас сообразил:

— За братом моим послать? За Нилом?

Великий князь покивал головой, радуясь, что понят.

— Сейчас прикажу позвать, — сказал Андрей Фёдорович. — В храме он. Сейчас уже литургия начинается. Хорошо же ты поспал нынче, Державный! Должно быть, после снежного крещенского умываньица.

Спустя некоторое время, одетый, умытый и с трудом промычавший утренние молитвы, Иван Васильевич встречал своего вчерашнего ночного собеседника. Едва только Нил вошёл в Постельную избу, великий князь почувствовал в себе прилив сил и способность произносить слова. Правда, поначалу всё же заикался, но потом кое-как речь наладилась, стала разборчивой.

— Ну что, Державный, решился? — спросил Нил.

— Да-да… Ре-эшилссс… Согласен. С-с-сон ви… видел.

Постепенно разговариваясь, он поведал Нилу о своём сне.

Тот выслушал с улыбкой, потом сказал:

— Ердань на Москворечке уже готова. — Потом повернулся к своему брату: — Андрей, следует сообщить о желании Державного сегодня искупаться в Ердани.

Тот так и сел, взявшись за голову.

Потом начались долгие переговоры и уговоры — все в один голос заявляли о том, что не допустят опасного купания, что им дорог государь и они не хотят его скоропостижной кончины по прихоти Сорского отшельника. Иван настаивал на своём непреклонном решении, и лишь когда он, разволновавшись, снова стал заикаться и мычать, приближённые один за другим начали смиряться с его порывом. В конце концов государю было поставлено жёсткое условие — хорошенечко натереть всё тело гусиным жиром. Убедило противников купания и то, что Нил постоянно уверял, мол, окунётся вместе с Державным и скорее сам утонет и околеет, чем даст пропасть великому князю.