Пикник на красной траве - Анна Данилова

Мальчик за какую-то минуту превратился в сморщенного старикашку с грязными скрюченными лапами и злыми глазами.

Она обломала ногти, открывая машину, где ее поджидал не менее разъяренный и перепуганный Лютов.

– Так, все, с меня хватит, – сказал он, резко разворачивая машину, – едем на вокзал. Там я посажу тебя на поезд, и на этом все закончится. Ты – сумасшедшая девка, от тебя мне будут одни неприятности. Ты – аферистка, мошенница, преступница, а может, и убийца.

Но ее почему-то его слова уже не трогали. Она думала о том странном превращении в коридоре, куда вломилась обманным путем. Кто был этот человек? И вообще, не привиделось ли ей все это?

– Ты почему молчишь? – вдруг услышала она и очнулась. Ее словно включили в электросеть и она затараторила:

– Там были привидения.., привидения…

Понятное дело, что про вокзал было сказано сгоряча. Какой вокзал, если их ждал такой ужин!

Бухая на стол супницу с горячими, в масле, пельменями и обставляя ее, как башню, частоколом из бутылок с соусами и кетчупами, Марго все продолжала делиться своими впечатлениями о походе в офис. Теперь в разговоре это слово заменяло пресловутый «склад».

– Брось, тебе все это привиделось от страха. Не зря же говорят: у страха глаза ведики.

– Ты меня не слушаешь и несешь всякую околесицу, только бы я от тебя отстала. Я же вижу, что тебе сейчас не до меня.

Вы все, мужики, такие, вам бы пожрать да поспать…

– Слушай, Марго, давай обойдемся без обобщений. К тому же девушке с такой изысканной красотой, как у тебя, не пристало произносить такие грубые слова типа «пожрать» или «мать твою»…

У нее запылали щеки. Что это она на самом деле ему грубит? Но извиняться она тоже была не намерена. Просто учту на будущее и все, извинений он у меня не дождется…

– А ты-то сама почему не ешь?

– Я на диете, – отрезала она и удалилась к себе в комнату. У нее были дела поважнее.

Дело в том, что блузка ее была безнадежно испорчена. Во-первых, губной помадой, с помощью которой она превратила себя в жертву насильника, во-вторых, непонятной синей пылью. Синька – не синька, не поймешь что. Вот только откуда бы взяться этой синьке? Марго голову себе сломала, пока думала. Но ничего так и не придумала. Притащилась с блузкой на кухню:

– Сэр, у вас палец в супе…

– Ничего, он не горячий… – весело отозвался, блестя глазами, Лютов.

– Официант, – упорствовала Марго, – почему у вас такие жирные салфетки?

– Мисс, вы утираетесь блином… – все так же четко отвечал, зная все их «домашние» любимые анекдоты, Лютов. «Это действительно свой человек», – подумала она, и сердце ее радостно забилось, словно ей ответили на заветный и давно уже, казалось бы, забытый пароль.

– Официант, – шептала она, уже давясь слезами, – мне дикую утку, пожалуйста…

– Диких нет, к сожалению, но для вас, мисс, могу разозлить и домашнюю… Не реви, Марго, эти анекдоты мы с твоей мамой вычитали в какой-то дешевой брошюре. Там было еще много гастрономических анекдотов… Вижу, мои уроки не прошли для нее даром…

Он поднялся, обнял и прижал ее к себе, погладил, как маленькую, по головке.

– Ты решила превратить свою блузку в кухонное полотенце?

Она, немного успокоившись и взяв себя в руки, покачала головой:

– Вовсе нет. Просто я хотела тебя спросить, что это за синяя пыль, в которую я влетела вместе с этой блузкой.

Лютов повертел вещь в руках и пожал плечами: без понятия.

– Тогда ответь, ее можно спасти?

– Ха! Не то слово! Пошли, я покажу тебе один порошок, которым можно отстирать даже душу.., если, конечно, постараться. Последний писк! Только я один во всей Москве его покупаю. Остальные узнают о нем только через месяц в рекламе… Вот, держи.., замочишь на пару минут, и блузка твоя будет как новая.

Злыдень, про душу мог бы и промолчать.

Утром Лютов ушел на «государственную службу» (произнося это, он всегда поднимал указательный палец кверху, что означало «знай наших» или «это тебе не фунт изюма»). Марго же, вырядившись в его старые пижамные штаны и накинув сверху рабочий халат, нацепила на голову, спрятав волосы, обнаруженную на антресолях вязаную лыжную шапочку и тоже вышла из дома. Она поехала на Петровский бульвар, забралась в самую зелень его и тень, словом, устроила прямо в зарослях, насколько это было возможно, наблюдательный пункт. Ее взгляд в течение долгого времени был прикован к особняку, который при дневном освещении выглядел ну прямо как рождественский торт! Прошел час, другой, а на крыльцо, сбоку, где еще ночью горели старинные фонари, создавая видимость обитания и наличия хозяина, никто не поднимался. Ни одна машина не припарковалась рядом с офисом телефонной компании «Рондо». У Марго затекли ноги, спина, она устала и проголодалась, но так никого и не увидела. Ее бомжатский прикид был ориентирован на того паренька, который ей приносил воду. Всеми правдами или не правдами она надеялась найти с ним общий язык, но ничего умнее того, чтобы снова позвонить в уже знакомую дверь, она так и не придумала. Она уже поднялась с травы, на которой лежала, чтобы не привлекать внимание прохожих (один раз возле нее притормозил куда-то несшийся терьер, рявкнул, задышал над ней, высунув розовый влажный язык, но потом свистом хозяина был отозван на центральную аллею), как вдруг ее терпение и ожидание увенчались успехом: из особняка, прямо из парадной двери (той, что располагалась лицом к бульвару) вышел маленький человечек в фуфайке. В руках у него было нечто прямоугольное и плоское, как детская игра или огромных размеров книга, завернутая в холстинку. Бодрым, не стариковским шагом человечек направился в сторону Петровских Ворот. Марго едва поспевала за ним. Ей даже в голову не пришло, что девушку в таком виде, как она, могут запросто схватить и отвезти в участок для установления личности. Но она так была увлечена своим преследованием, что забыла обо всем на свете. Кроме того, Марго, по понятным причинам, не могла знать о том, что в столице уже давно перестали обращать внимание на подобных «чудиков».

Между тем человечек, уверенно перебегавший улицы прямо перед фарами автомобилей, двигался явно к Большому театру. Вот здесь, уже у театра, Марго немного пришла в себя, спряталась за колонну и стала наблюдать, что же будет дальше. Человечек повернулся в ее сторону, и она увидела изъеденное временем, как молью, тусклое лицо со слезящимися глазами. Это был, безусловно, тот самый старик, что так напугал ее ночью в офисе. Вероятно, его лицо менялось в зависимости от освещения, подумалось ей тогда. И в эту минуту к старику подошел бородач, молодой, полный, можно даже сказать, раскормленный, как поросенок. Весь в джинсе, с розовыми щеками, черной блестящей и густой бородой и красными сочными губами. На голове его, несмотря на август и тепло, красовался синий берет. Художники.

Марго видела, как «поросенок», взяв из рук старика какие-то картонки, принялся с интересом разглядывать их. Марго вышла из-за колонны и как ни в чем не бывало стала рассматривать афиши Большого театра. Краем глаза она все же увидела работы – какую-то мазню без сюжета в сине-желтых тонах. Она и глазом не успела моргнуть, как старик, получив деньги (мелькнули розоватые сотенные бумажки!), быстрым шагом направился за угол театра, прошел один квартал, затем этот серый резвый комочек закатился в подвал – Марго следом. Она была поражена тем местом, где старик явно чувствовал себя как дома. Это был одновременно и магазин, и винный погреб.

Внизу – коньяки и вина (старика Там знали – он положил в новый большой пластиковый пакет несколько красивых, солидных бутылок), наверху – английский чай, настоящий кофе… Марго сглотнула слюну и помчалась за стариком дальше, в другой магазин. Там старик покупал молоко, печенье, ветчину. Нагруженный, он продолжал двигаться по улицам так же быстро, легко. Он несколько раз оглянулся и внимательно посмотрел на Марго. И она всякий раз отводила взгляд. И вдруг, отвлекшись, засмотревшись на какую-то витрину, она все же налетела на него. Вскрикнула не то от страха, не то от неожиданности.

– Тебе чего? – услышала она, как это ни странно, довольно мягкий голос. Старик не злился. В его глазах она прочла жалость!

– Ничего… – растерялась она.

– Есть хочешь?

Она кивнула головой.

– Отойдем в сторонку, – шепнул он ей и, схватив за руку, затащил в подворотню.

Сейчас у бьет.

– Я могу мыть полы, посуду, возьмите меня с собой… – жалобно проблеяла она, решив, что старик служит (служил) у Инги или ее хозяина сторожем, а в свободное время рисует на картоне.

– Тебя ограбили, изнасиловали, изуродовали, отдали в рабство?.. – теперь он явно насмехался над ней.

– Нет, я просто из дома ушла.

– Ты москвичка, что ли? – снова насмешка.

– Нет, я с Волги.

– Тогда неси пакет. Документы у тебя есть?

– Нет. Если отец меня найдет – убьет.