Еду в Магадан - Игорь Олиневич

И всё же, несмотря на отсутствие внешнего финансирования и незнание социологических закономерностей и технологий, у анархизма есть два ключевых преимущества: неисчерпаемый энтузиазм и чистая правда. А технические возможности и способности – дело наживное.

14

В конце марта, наконец, началось ознакомление с делом. Нам добавили ст. 218 «Повреждение имущества». У Сани и Коли старт был с 3-х лет, вплоть до 10, у меня – с 7 до 12. Оказывается, бывают вот такие нереальные сроки на ровном месте. Раньше я думал, что столько дают за диверсии, терроризм, убийства и т.п. В первую очередь, я искал показания парней, чтобы больше не мучиться вопросом, выдержали ли они. Всё оказалось в порядке. Не прогнулись. Также было интересно, что сказали всякие свидетели и на чём вообще строилось дело. Отпечатки, избитый шаблон детективов – уже прошлый век. Запах (потовые выделения), клетки кожи, слюна и даже воздух в закрытых помещениях – вот по-настоящему существенные идентификаторы личности. У посольства нашли перчатки с потом Веткина и следами жидкости, возможно той же, что была найдена и на осколках бутылок. Ещё был его звонок с ближайшей остановки транспорта. В принципе, это само по себе ещё ничего не доказывает, но он решил иначе. Держался дней пять, потом сдался. Сначала указал соучастниками меня и незнакомую личность, затем приплёл Диму Дубовского, затем сменил Диму на Дениса. Вот так меняют товарищей на милость карателей и надежду на иллюзию свободы. Сука есть сука, гореть ему в аду.

Следак гнал на Сашу, дескать, тот духом пал, говорил мне ещё что-то насчёт сроков: типа дадут немного, но что не он их определяет, и т.д. и т.п. Только такие отмазки гражданина легавого не прокатят: он такой же соучастник этого судебно-следственного беспредела. Следак что-то ещё пытался втирать про ответственность, но ему было не понять одно: я уже давно забил и на «суд», и на срок. Я лишь хотел повидать своих товарищей и поскорее уехать из этого дурдома в лагеря.

Пришла газета, в которой была статья про освобождение Федуты: выпустили на подписку о невыезде. Но нормально порадоваться мы не смогли. Смущала одна деталь. Оказалось, что с нашей камеры его перекинули во вторую, транзитку, в которой он пробыл один… 55 дней! Вряд ли кто-нибудь обратил внимание на это обстоятельство, но мы поняли всё без слов. Хуже всех мучений – это быть одному и каждый день слышать, как мучают других. На третий день одиночества хочется лезть на стенку, на пятый – начинает съезжать крыша. Я пробыл в одиночке две недели (максимальный срок наказания в карцере), и я был счастлив, когда меня перевели к людям. Но почти два месяца… – это кошмар. Долго мы обсуждали, как нашему литератору дались эти дни, и никто не шутил, не улыбался, не высказывался легкомысленно. Пришли к такому выводу: каждому узнику «американки» в большей или меньшей степени пришлось хлебнуть ужаса и пострадать, но самая жестокая участь среди всех выпала Федуте. Мало того, что нужно было не сломаться. Не сойти с ума – вот, что было на повестке дня.

***

Апрель. Дело ушло в прокуратуру. Марцелев ждал суда, Макс – пройдёт ли или завернут второе дело, Денис ничего не ждал, у него все только начиналось. Вечером 11-го числа с проспекта доносился непривычный шум, как будто все сбегались на пожар. Дежурный дал распоряжение настраивать ТВ на госканал (хотя официально антенна была в нерабочем состоянии). Так мы узнали о теракте в метро. В первое время все думали лишь о своих близких. На следующий день принесли списки погибших и пострадавших. Страшно искать знакомые фамилии в таком перечне. Позже узнал, что полковник Орлов с пеной у рта забегал в камеру к политическим (в частности к Санникову[23]), кричал на них и винил в произошедшем. Потом, правда, он приходил извиняться, но извинения приняты не были.

Но больше всего я ошалел, когда вычитал в газетах заявление Зайцева (председатель КГБ), что одной из версий произошедшего предполагается… месть анархистов! Это что нужно употреблять, чтобы додуматься до такого бреда? Каково в этот момент было Диме…

Понятно, что будут дёргать. Вечером дёрнули… В кабинете начальника было двое, сам Орлов и еще один, которого я уже видел раньше в кабинетах. Предложили посмотреть видео с камер наблюдения метро. Тот второй сел справа от меня якобы тоже смотреть видео, но на самом деле наблюдал за моими глазами. То же самое было на допросе в четвертом отделении и тогда, когда приезжали опера с Могилёва по поводу поджога здания Бобруйского КГБ. Прокрутили видео, поинтересовались моими соображениями, но мне нечего было сказать, да и не для того меня привели. Напоследок дали с собой фото наилучшего кадра, хотя качество всё равно было отвратительное и ничего сходного с фотографиями в газетах не оказалось.

В день траура играла классика. СИЗО хранило гробовое молчание. Лишь идиот, контролёр Вася, умудрился закричать «бегом!», когда шли на прогулку. Серёга и Макс написали заявление на сдачу крови для пострадавших, но им официально отказали.

15

Марцелев ждал суда в конце апреля. Ему перебили статью с организации массовых беспорядков (от 5 до 15 лет) на обвинение попроще (до 3-6 лет). Он долго терзался и колебался: признавать или нет. Ведь его поставили перед выбором: или старая статья, или новая, но с признанием. Мы уговаривали соглашаться, ведь для всех уже было очевидно, что в этой системе, не имеющей ничего общего с правосудием, малая кровь сродни победе. Сергей сильно нервничал и морально готовился на лагерь, а мы его за это дразнили и ругали, потому что нам казалось очевидным, что он получит условно (как оказалось впоследствии, Павлу Северинцу дали вполне реальную химию с направлением[24], так что опасения Сергея были вовсе не беспочвенны).

С Марцелевым мы частенько спорили. Он был социал-демократом и православным патриотом. Так что спектр споров был весьма широк. Больше всего меня возмущало его отношение к Первой Мировой войне, так как он поддерживал позицию Мартова, т.е. оборонческую позицию. А я считал бессмысленным взаимное уничтожение рабочих рабочими ради выгоды национальных военно-промышленных и военных кругов всех воюющих сторон. В первые дни заключения мне в руки попала «Семья Тибо. Ч.2». Книга о начале этой бойни, о социалистах Франции, Германии, Австрии, Швейцарии, которые ещё накануне проповедовали интернационализм, классовую борьбу, всеобщую забастовку. Но чем больше накалялась ситуация, тем быстрее они скатывались в патриотическую яму и в итоге дружно пошли убивать своих вчерашних товарищей.

Вот они, социалисты! Марцелев утверждал, что это соответствовало интересам трудящихся, так как оккупация резко снижает их уровень жизни. Но разве сама война не вызвала еще большую разруху? Да и не в том дело. Неужели выбор из десятка сортов колбасы есть действительно нравственное мерило? Разве нравственно выбирать себе панов, причём ценой крови своих собратьев по классу? Патриотизм объявляется одной из самых главных нравственных ценностей человека. Национальные интересы превыше всего. Интерес – это корысть. Но с каких пор корысть – по территориальному или этническому признаку – приравняли к нравственным понятиям, к справедливости и добру? «Справедливо то, что выгодно», – такое видение патриотизма оказалось по душе тому полковнику КГБ из четвертого отделения, да и Орлов на 100% за этот подход. Вот так ныне мораль определяется корыстью. Такая модель не может иметь ничего общего с природной нравственностью, потому что уважение, честь, равноправие, альтруизм, взаимопомощь, права и свободы не могут иметь цвета флага или границ. Но именно этими качествами и ценностями определяется человечность человека, везде и во все времена. Патриотизм спекулирует на любви человека к своей земле, пытается отождествить себя с природной симпатией человека к родным краям. Но вот есть, например, такое святое понятие, как любовь к матери. Никто и не думает строить вокруг этого, столь естественного и близкого чувства, какую-то идеологию. Почему же позволительно выдумывать идеологические концепции вокруг любви к земле. Тем более, что эти самые концепции требуют опровергнуть нравственность, возвыситься над общечеловеческими ценностями.