Ночь, сон, смерть и звезды - Джойс Кэрол Оутс

– Разумеется, я не поеду на работу, пока мой отец находится в интенсивной терапии!

В конце концов было решено, что, кроме Беверли, которой необходимо вернуться к семье, все останутся ночевать в родительском доме вместе с матерью.

– Так будет лучше. На всякий случай.

Джессалин участия в обсуждении не принимала. Она не понимала, считать ли себя тронутой такой заботой со стороны взрослых детей или угнетенной. Почему они говорят о ней так, будто ее нет? Их послушать, так она настолько стара и беспомощна, что не в состоянии остаться одна в собственном доме.

Она пыталась слабо сопротивляться, мол, сама приедет в больницу. Там и встретятся.

– Медсестра сказала «в семь». К семи и приеду…

– Нет, мам. Папа никогда бы не согласился, чтобы в такое время ты оставалась в доме одна.

Никто ее не слушал. Бросалось в глаза, какие они высокие, как над ней нависают. Даже самая младшая. И когда они успели так вымахать?

В их глазах вызов. При всей усталости и озабоченности это противостояние их возбуждает: они защищают интересы матери, и ей придется смириться. Она было открыла рот, чтобы протестовать, но силы ее внезапно покинули.

Да и приятно же, что ты не одна.

Когда-нибудь она скажет Уайти: Дети взяли все в свои руки. Они так обо мне заботились. Ты бы ими гордился.

Ее драгоценный Уайти! Он всегда так гордился своими детьми. Если его кто-то и раздражал иногда, так это Вирджил.

Да, и Вирджил тоже был с нами. Постоянно.

Накануне, когда на нее обрушилась страшная новость, ее мозг на несколько часов отключился. Но сейчас, когда Уайти уже держится, ей хотелось столько ему всего рассказать.

Обнадеживающее словечко, особенно из уст медсестер в интенсивной терапии, которые свое дело знают.

Держится. Так и представляешь себе Уайти ухватившимся за веревку или за штурвал. Палуба под ним качается, но он крепко держится.

Ему будет интересно все узнать! Как его нашли в машине на обочине автострады Хенникотт… или (возможно) он сумел выбраться из машины и потом упал на мостовую. Как хэммондские полицейские обнаружили его, лежащего без сознания. Как они вызвали «скорую», которая примчалась (говорят, через четыре минуты) и отвезла его в лучшее учреждение экстренной медицинской помощи в округе.

Она собирает подробности за сорок лет, чтобы ему поведать.

Никому другому они не были бы интересны. Ничего не значащие, любопытные мелочи, которые ее муж, в принципе, как и все мужчины, не одобряющий всяких сплетен, будет смаковать. Точно так же он собирал разные подробности для нее.

Дорогая, я был так одинок. Но я слышал твой голос… и голоса наших детей… хотя и не мог тебе ответить… даже тебя разглядеть…

Она верила в то, что муж расскажет ей, где он был. Как только он к ней вернется.

– Мама, пойдем. Я отведу тебя наверх, в спальню.

Первым делом, приехав домой, они зажгли свет на кухне.

Беверли взяла мать за руку и уже не выпускала, несмотря на все ее протесты.

– Бев, не говори глупостей. Спасибо, но я сама могу «отвести» себя в спальню.

– Ты вся измученная. Мама, посмотри на себя в зеркало. У тебя лицо белее воска.

Беверли настаивала на своем, тем более ей скоро ехать домой. Лорен тоже настаивала. И София не могла остаться в стороне.

Аж шесть человек в кухне! Столько Маккларенов могло бы сойтись по какому-то торжественному поводу.

Джессалин продолжала слабо сопротивляться, пока три сестры провожали ее наверх. Их голоса чем-то напоминали мелодичные перепевы слегка бранящихся птиц. На кухне остались Том и Вирджил.

Они сестер недолюбливали, скорее подсознательно. А в моменты кризиса, эмоционального раздрая, когда требовалось (физически) восстановить общий комфорт, на первых ролях всегда оказывались дочери, а не сыновья.

– Хочешь отцовское пиво? Эль? – Том открыл холодильник и вытащил две бутылки темного эля.

Вирджил равнодушно пожал плечами:

– Не хочу.

– Ах, я забыл. Ты же у нас не пьешь.

– Я пью. Иногда, – последовала сухая ремарка. – Но не сейчас.

Братьям Маккларен друг с другом было некомфортно.

Уже не вспомнить, когда они последний раз оставались наедине здесь или в каком-то другом месте.

Братья? Они не часто так думали о себе.

В этой кухне в любой момент мог зазвучать отцовский голос. Уайти (пожалуй) приятно удивился бы, увидев их вместе в столь поздний час.

Господи! Что вы тут делаете? Да вы садитесь, я вам что-нибудь налью.

Но Уайти хватило бы ума сообразить: должно было произойти нечто из ряда вон, чтобы эти братья, такие непохожие, оказались вместе в семейном доме в такое время.

Том глотнул немецкого эля, такого горького, что его даже передернуло. В буфете он нарыл открытую баночку с кешью.

Вирджил пил апельсиновый сок: нашел в холодильнике пакет.

Напряжение нарастало, но заводить разговор об отце ни тому ни другому не хотелось.

Их разделяли семь с половиной лет. Для Вирджила целая жизнь.

Если бы Вирджил зажмурился, он бы увидел со спины невнятный силуэт уходящего от него старшего брата.

В детстве он его обожал, но от этого чувства давно уже ничего не осталось.

Теперь он держался с ним настороже, прекрасно понимая эти косые взгляды, мрачноватые приветствия и дружеские обращения со скрытой издевкой: Ну как дела, Вирдж?

Вирдж. Не имя, не уменьшительное, а что-то вроде отрыжки.

Переехав в Рочестер, Том стал совсем далеким. Вирджил почти ничего не знал про его жену и детей (двое? трое?). В семье по привычке называли Тома наследником, он наверняка продолжит отцовский бизнес.

(Уайти никогда не пытался привлечь к работе младшего сына. Ну разве что в давние времена, когда тот был в старшем классе, отец предложил Вирджилу написать рекламный проспект, после того как прочел его публикацию в школьном литературном журнале и отметил, что он «умеет складывать слова». Вирджил, которому тогда было пятнадцать, с испуганным видом пробормотал: Нет, не стоит! Как будто отец толкал его на преступление.)

А вот на Тома Маккларена, высокого стройного красавца (сейчас он немного нарастил подкожный жирок) с шевелюрой песочного цвета, под сорок (Вирджил часто украдкой на него посматривал), достаточно было взглянуть, чтобы понять: парень из тех, кто о себе высокого мнения, и эту оценку (в основном) разделяют другие.

Так считал младший брат. Испытывая укол зависти.

– Угощайся. Не буду же я их есть один. – С этими словами Том пододвинул брату банку с орешками.

Кешью были отцовской слабостью. Дети дружно смеялись, когда отец требовал, чтобы мать спрятала орешки, печенье и шоколадки в места, где ему будет трудно их найти.

Съев пригоршню орешков, Уайти начинал кашлять. Чем себя и выдавал.

Подсознательно братья про себя отметили непорядок. У такой щепетильной домохозяйки, как их мать, не могут газетные страницы в беспорядке валяться на рабочем столе, а в раковине лежать грязная посуда. Особенно с учетом того, что дети разъехались и веселый раскардаш остался в далеком прошлом.

Том стал рассказывать,