Семейные тайны - Джоан Пикарт

И ей было теперь так странно представлять себя сидящей в театре: она будет смотреть пьесу, и кто-то будет нажимать на ее эмоциональные кнопки, и в тот момент, когда готова будет залиться слезами, где-то за кулисами актер спросит про кофе и бутерброд.

И тем не менее она сейчас в компании сумасшедшего лихача-таксиста несется через весь город, чтобы отправиться в театр.

Взросление, подумала Линдси, это не прогулка на пикнике. Обладание богатством – не гарантия того, что тебе будут подарены судьбой розовые очки, которые заслонят от лицезрения голой правды жизни.

Линдси тихо засмеялась. Жизнь, дарованная случайно, может раздавить своей тяжестью избранника. Но не ее – Линдси Уайтейкер-Уайт. Она намерена взять от жизни все, что та может предложить, и не позволит призракам из прошлого определить ее судьбу.

А как же быть с Дэном? С маской, которую она надевала ради него? Это не, продлится долго. Скорее она уедет из Нью-Йорка и никогда больше не увидит Дэна. Ложь, которая сопровождала ее сейчас, была безобидной. Благодаря ей она сможет увидеть его, смеяться с ним от всей души, наслаждаться его присутствием. И потом она тоже что-то дает Дэну, присутствуя рядом с ним в тот момент, который ему, с его эксцентричным артистическим воображением, кажется самым важным в жизни.

– Приехали, леди, – сказал таксист. – Мы в двух кварталах от театра, адрес которого вы мне дали.

– Отлично, – сказала Линдси. Наклонившись через сиденье, она расплатилась, потом вышла из такси и побрела по тротуару.

Чтобы идти в ногу с идущими рядом пешеходами, Линдси ускорила шаг и наклонила голову, пряча ее от пронизывающего насквозь холодного ветра. Теперь она была всего лишь одной из многих, и мысль об этом позабавила ее. Она спешила, не привлекая ничьих взглядов – одинокая капля в людском море. Но как же меняется это море душ при переезде из одной части страны в другую!

Линдси сверила адрес обшарпанного здания с тем, что был записан у нее в книжке, и, не замедляя шага, пошла дальше, поправив сумку на плече. Фотоаппарат был засунут на самое дно холщовой сумки и всегда наготове на тот случай, когда срочно потребуется снять то, что грех пропустить.

А потом она увидела его.

Высокий, большой, темноволосый, он стоял перед театром, подняв плечи от ветра. Он всматривался в лица проходящих, выискивая в людском потоке ее лицо. Ее лицо.

– Дэн! – закричала Линдси и бросилась к нему. Лицо его озарилось улыбкой, способной – мелькнуло в голове у Линдси – согреть в самый холодный день. Он распахнул руки ей навстречу, и она, ни секунды не колеблясь, безотчетно повинуясь порыву бешено стучавшего сердца, окунулась в его объятия. Ее обволокли тепло и сила, и она прильнула к их источнику, растворяясь в них.

Затем она откинула голову назад, улыбнулась и увидела, что его улыбку сменило выражение, непонятное ей. Ее собственная улыбка потухла.

– Ты пришла, – сказал он, и его глубокий, густой голос казался слегка надтреснутым. – Боже, Линдси Уайт, ты пришла.

И затем его рот слился с ее.

Это был не прежний, мягкий и осторожный поцелуй, он был крепок и требователен. Язык Дэна, раздвинув ее губы, проник глубже. Линдси встретила его язык своим, и – холодный ветер, люди, спешащие мимо них по тротуару, – все было позабыто. Остался вкус языка Дэна, сила и жар его тела, страстная напряженность которого, возрастая с каждой секундой, грозила взорвать ее изнутри.

Дэн приподнял голову, затем зарылся в ее шелковистые волосы, с дрожью вдыхая их запах. Дэн медленно отступил, и глаза их встретились.

– Ты пришла, – сказал он снова.

– Пришла, – сказала она, улыбаясь.

Он накрыл ее плечи рукой и направился к двери.

– Погоди-ка, – сказала Линдси и вытащила камеру из сумки. – Улыбаемся! – сказала она. Она проворно сновала вокруг него, фотоаппарат беспрерывно щелкал, кадр шел за кадром.

Дэн засмеялся, широко развел руки и картинно откинул голову.

– Почему не вылетает птичка? – спросил он. – Я так ее люблю.

Линдси не могла не рассмеяться вместе с ним и вдруг, посмотрев в небо, подумала, что их смех – такой прекрасный, свободный и немыслимо живой, не мог не быть чем-то материальным. Качая головой и удивляясь собственной глупости, она последовала в здание через открытую Дэном дверь. Они оказались в маленьком холле с тремя запертыми двустворчатыми дверьми в стене напротив.

– Как тут тихо, – прошептала Линдси.

– Точно. Теперь послушай, Линдси. Тебе нужно получить кратенькую информацию о том, что я буду играть. Это будет кульминационная сцена из третьего акта пьесы. Парнишка вернулся домой из Вьетнама и узнал-таки, что за время его отсутствия жена завела любовника. Он идет на улицу, долго разговаривает с ночными звездами, спрашивает, их ли мерцание он видел однажды в джунглях. Затем рассказывает им, что он там выделывал, весь этот кошмар, а дальше – о том, что узнал о жене. Улавливаешь?

– Да, – закивала Линдси. – Все это звучит ужасно грустно.

– Что есть, то есть, ангел мой, такова жизнь. Итак. Я буду представлять, что ты – это звезды. Я буду говорить с тобой. Я не смогу тебя видеть, но буду знать, что ты – там. Ты – мое средоточие. И только ты будешь для меня существовать. Идет?

– Идет. Ты нервничаешь?

– Не то слово. Мне нужно во что бы то ни стало получить эту роль. Она моя, я это ощущаю всей кожей.

– Покажи им, где раки зимуют, О'Брайен. – Она провела своими губами по его губам. – Сломай руку, или ногу, или что там тебе предписано по роли.

– Оставь эти глупости, – сказал он, ухмыльнувшись. – Я все устрою так, что роль будет моей.

Одна из деревянных дверей открылась, и оттуда высунулась голова.

– О'Брайен?

– Точно.

– Ваша очередь. Поторопите свою задницу.

– Просто очаровательно, – пробормотала Линдси.

Дэн быстро поцеловал ее и бережно усадил на последнее сиденье в заднем ряду, а сам пошел по проходу, расстегивая на ходу куртку.

Когда глаза привыкли к темноте, Линдси огляделась. Потом сняла куртку и положила сумку на пол – ей показалось, что она находится в холодной и сырой пещере. По спине поползла дрожь. Единственное пятно света было где-то вдалеке – на сцене.

Не нравится ей это место, подумала Линдси. Не хочется ей приходить сюда, в мир притворства, где не было ничего реального, настоящего, во что можно было бы поверить. Господи, нет, она не может оставаться здесь, в этой ужасной темноте, которая, казалось, обвивалась вокруг нее, высасывая воздух из легких.

– О'Брайен! – прогремел голос. Линдси подпрыгнула в кресле. – Валяй. Гони свой кусок. Мы не можем убивать на тебя целый день, малыш.

Дэн вступил в круг света, и Линдси окаменела на своем сиденье. Он был весь в черном: черные брюки, черный свитер, темные волосы, поблескивающие на манер вороньего крыла. Звук ее сердца заполнил все на свете, и она судорожно стиснула руки на коленях, каждая мышца тела напряглась.