Махатма Ганди - Кристина Жордис

Кроме этого, приходилось постоянно терпеть унижения. Запрещается ходить по тротуарам (Ганди однажды спихнули оттуда пинком), запрещается ездить по ночам без разрешения. Запрещается путешествовать первым и вторым классом. Если белый пассажир возражает, запрещается оставаться с ним в одном купе. Запрещается жить в отелях для европейцев…

«Сброд», «азиатские варвары», «нецивилизованные азиатские народы»… А в это время газета «Кейп тайме» писала: «Куда бы он ни направился, индиец везде полезен, дисциплинирован, законопослушен, ограничен в своих потребностях, трудолюбив. Но именно эти качества превращают его и в грозного конкурента на рынке труда»[61]. В конечном счете «именно достоинства, а не недостатки индийцев вызывали к ним ревность со стороны европейцев и подвергали политическому преследованию».

Индийцы, окружавшие его в тот вечер, понятия не имели о проблеме с правом голоса. «Этот законопроект коренным образом задевает наше личное достоинство», — сказал им Ганди. Таким образом, он уже входил в это «мы», что позволяло его друзьям просить его остаться и возглавить борьбу. Ганди согласился отложить свой отъезд на месяц.

Не теряя времени, он принялся за работу. Его внезапно обуяла страсть к политике, и чуткий инстинкт подсказал правильную стратегию. В 25 лет Ганди вел свою первую кампанию и оказался выдающимся организатором и «пиарщиком».

Во-первых, собрать индийцев — богатых купцов и бедных законтрактованных рабочих; объяснить им и сохранившей объективность части европейского общества последствия закона; придать индийскому движению как можно более широкую известность в Индии и Англии.

В ту ночь Ганди в общих чертах составил план действий, и его слова донеслись даже до Англии (за три года «Таймс» посвятила восемь больших статей положению в Южной Африке) и до Индии, где о протестах было упомянуто на сессии Индийского национального конгресса[62], общественное мнение тоже пришло в движение в декабре 1894 года.

Законопроект должен был рассматриваться во втором чтении. Спешно составили петицию, бросились собирать подписи, за один день под текстом подписались 500 человек. Эта первая петиция в истории Наталя была представлена в Законодательное собрание и провалилась, но отныне индийцы пробудились от спячки, их община представляла собой единой целое и была готова бороться за свои права.

В письме к Дадабхаи Наороджи[63], выдающемуся деятелю индийского националистического движения, главе Индийского национального конгресса и члену британского парламента, Ганди просил о поддержке: «Я молод и еще неопытен, могу совершить много ошибок. Ответственность, которую я возложил на себя, мне еще не по плечу»[64]. И тем не менее «я единственный человек, который может заняться здесь решением этой проблемы». Лишенная тщеславия, очевидная, как констатация факта, уверенность человека, оказавшегося в нужное время в нужном месте: она станет неотъемлемой чертой его личности.

Чтобы стать законом, законопроект должен был быть утвержден королевой. Ганди решил представить грандиозную петицию. Две недели он с друзьями колесил по дорогам, пешком и на колесах, и сумел собрать десять тысяч подписей, которые переслали в Лондон в министерство по делам колоний. Более того, он использовал эту политическую кампанию для образования масс: прежде чем подписать, каждый должен был прочесть текст петиции и одобрить его. Потом, с присущим ему врожденным навыком рекламщика, он разослал тысячу экземпляров в прессу и видным политическим деятелям.

Дожидаясь результатов этой инициативы, Ганди основал Индийский конгресс Наталя — орган националистического движения в Индии, что-то вроде филиала Индийского национального конгресса. Заниматься политическими проблемами — да, но еще и социальными и нравственными вопросами, повышать культурный уровень общины, учить молодежь мыслить самостоятельно. И вербовать новых членов, организовывать сбор средств — это особенно удавалось Ганди, обладающему «мягкой, но неотразимой манерой оказывать моральное давление на неуступчивых сторонников» (рассказывают, что он просидел всю ночь, отказываясь есть свой ужин, пока хозяин, индийский купец, не согласился повысить свой взнос с трех до шести фунтов). А еще пропаганда: о ней Ганди никогда не забывал. Держа в голове эту мысль, он написал две брошюры: «Воззвание ко всем англичанам Южной Африки», в котором обличал условия жизни индийцев, и «Воззвание к общественности» — краткий исторический очерк положения в Натале. Оба воззвания хорошо расходились.

Прошел месяц, Ганди пора было уезжать. Индийские друзья умоляли его остаться. Возникла проблема с финансами. О том, чтобы взять деньги из фондов общины, не могло быть и речи, как бы ни была велика работа, проделанная ради нее. Общественная деятельность не должна оплачиваться, поскольку, с одной стороны, это долг, а с другой — для нее необходима полнейшая независимость, чтобы иметь возможность критиковать и идти своим путем (а не по пути какой-либо партии).

Однако (и это вовсе не вписывается в традиционный образ Ганди) он хотел иметь «красивый дом в хорошем месте» и вести «жизнь, достойную адвоката», то есть получать по меньшей мере 300 фунтов в год. Два десятка купцов обязались пользоваться его услугами как адвоката и выплатили ему гонорар за год работы.

Он подал заявку в коллегию адвокатов при верховном суде Наталя и, несмотря на попытку адвокатов не пустить его, был принят. На сей раз он снял свой тюрбан, предпочитая поберечь силы для более серьезных боев, уже намечавшихся на горизонте. Тратить свой пыл на такую мелочь? «Мои умения заслуживали большего». Здесь проявилась способность Ганди идти на компромисс, приспосабливать общие правила к требованию момента. Он говорит о «принципе, согласно которому один и тот же факт можно рассматривать по-разному в зависимости от обстоятельств». Разумеется, его друзья были ошарашены и недовольны, и им еще придется испытать это чувство по другим, гораздо более серьезным поводам, чем отказ от тюрбана, когда пришлось объявить демобилизацию целой страны: прекратить кампанию, в которой участвовали миллионы людей. Свою позицию он объясняет таким великолепным парадоксом: «На протяжении всей жизни именно верность истине научила меня высоко ценить прелесть компромисса»[65]. Различие между истиной и компромиссом, способность уступить, а потом наверстать, вернуться к первоначальному курсу, от которого пришлось отклониться под давлением политической необходимости, — для Ганди это будет следствием умонастроения, необходимого для применения ненасилия, каковы бы ни были его последствия. Ну и пусть его заклеймят оппортунистом за его релятивизм и расплывчатость в оправданиях, которые, кстати, он не всегда и приводил.