Махатма Ганди - Кристина Жордис

Мы всё же вправе полагать, что три года юридического образования в Англии также способствовали упорядочению мысли и «сжатию» ее формы. Своим умением изъясняться лапидарными фразами, готовыми формулами, афоризмами, бьющими точно в цель и западающими в память, равно как и своей способностью разбираться в хитросплетениях правосудия, Ганди частично обязан своей учебе, хотя в автобиографии, точно в учебнике, акценты расставлены иначе, делая из недостатка — робости — предмет для рассуждения о важности размышлений и даже молчания.

Нужно подумать, прежде чем заговорить (а как иначе, если слова не приходят сами?), но еще важнее промолчать. Уметь молчать — способность, прежде проистекавшая из неспособности, — в конечном итоге гораздо важнее, чем уметь говорить: «Опыт подсказал мне, что молчание — один из признаков духовной дисциплины приверженца истины. Иначе говоря, истина неотделима от молчания». И последняя фраза в этой главе: «Моя застенчивость, в действительности, — мой щит и прикрытие. Она дает мне возможность расти. Она помогает мне распознавать истину»[49].

Значит, он одержал еще одну победу.

Вероятно, именно в этот момент своей жизни, вернувшись в Индию, будучи адвокатом без клиентов (который к тому же был неспособен заниматься своим делом), несчастным мужем (он продолжал донимать Кастурбай ревнивыми преследованиями) и строптивым отцом, именно в этот момент сомнений и неудач Ганди опустился на самое дно. Он пытался преподавать английский, что позволило бы ему свести концы с концами, но ему отказали, поскольку у него не было соответствующего образования: «Я ломал руки в отчаянии».

Еще одно происшествие подтолкнуло его к мысли, чтобы снова уехать. Его брата обвинили в том, что он давал дурные советы, исполняя свою должность. По его просьбе Ганди, хотя и против воли, отправился защищать его перед представителем городских властей Порбандара, британским чиновником, с которым познакомился в Лондоне. Он представил свое прошение, настойчиво просил его принять — важное лицо велело его выставить. Когда он захотел дать делу ход, один родственник, менее наивный, чем свежеиспеченный адвокат, сказал: «Он не знает британских чиновников. Если хочет зарабатывать на жизнь и не иметь здесь много проблем, пусть порвет прошение и проглотит обиду…»

Это было первое столкновение Ганди с расовой предвзятостью британцев. Обиду он действительно проглотил, как и совет — горький, точно отрава: «Испытанное мною потрясение изменило направление моей жизни». В это легко поверить, зная, что впоследствии достоинство всегда казалось ему самым ценным — важнее жизни, тем, от чего не должен отрекаться ни один человек, и что он изо всех сил старался вернуть его растоптанным толпам в Индии.

ЮЖНАЯ АФРИКА (1893–1914)

Когда ему поступило предложение из Южной Африки, Ганди, вероятно, увидел в этом способ бежать из своей страны от бесконечных дрязг и унижений и шанс выстроить свое будущее. Задача была скромной: помочь местным законникам составить иск от лица фирмы «Дада Абдулла и К°», принадлежавшей уроженцу Гуджарата, мусульманскому купцу из Наталя.

«Меня приглашали скорее в качестве служащего фирмы, чем адвоката. Но мне почему-то хотелось уехать из Индии. Кроме того, меня привлекала возможность повидать новую страну и приобрести опыт»[50].

И он уехал — самое большее на год, как ему сказали, первым классом, что казалось ему само собой разумеющимся, за вознаграждение в 105 фунтов — скромный гонорар, но был ли у него выбор?

Он недолго пробыл в Дурбане, однако достаточно, чтобы почувствовать атмосферу расовой дискриминации. Дада Абдулла отвел его на заседание суда. Судья-европеец попросил его снять тюрбан (он носил редингот и тюрбан, походивший на бенгальский пагри[51] — такой наряд отличал его от других индийцев), Ганди отказался. Судья настаивал, и он ушел из зала, а потом, как полагается, составил протест, намереваясь опубликовать его в местной прессе, возмущаясь тем, что с ним обошлись как с «незваным гостем». Это было для него что-то новое. Спесь нескольких британских чиновников, которых он повстречал в Индии, еще можно было отнести на счет личностных особенностей, но как только он сел на корабль, то увидел, как бесцеремонно обращаются с индийцами, а это уже «наглость парвеню», которую проявляли европейские знакомые Абдуллы, между прочим, богатого человека и уважаемого в своей профессии.

Из истории с тюрбаном он извлек другие уроки, в частности, касающиеся различий между индийцами: купцами-мусульманами, называвшими себя арабами, фарси, называвшими себя персами, и простыми служащими-индусами, которые смешивались с «арабами», чтобы их воспринимали всерьез. Но в большинстве иммигранты были бедными индийцами, которых не касались эти тонкости. Они работали по найму, их посылали в Южную Африку по договору, загоняя в шахты или на плантации на пять лет, после чего они могли вернуться в Индию (переезд оплачивался) или остаться в Южной Африке в качестве «освобожденных» индийцев (хотя, по сути, они оставались на полурабском положении). Людей физического труда, этот самый низший и многочисленный класс, называли «кули», и поскольку они составляли большинство, для простоты всех индийцев относили к той же категории и называли «кули». Так, Ганди был «адвокатом-кули», мусульманские купцы — «купцами-кули». Ганди это шокировало, а его соотечественники к этому давно привыкли. Когда впоследствии он рассказал им о своих злоключениях, то получил ответ: «Только мы способны, чтобы заработать денег, сносить оскорбления, не возмущаясь… Эта страна не создана для таких людей, как вы».

Эта фраза, по предположению Эриксона, станет «негативом девиза нарождающейся личности Ганди — человека, который нужен». Он докажет, что эта страна изменится именно благодаря таким людям, как он. Адвокат-кули: нанесенное ему оскорбление затрагивало весь его класс, индийских тружеников, уехавших в Южную Африку, Индию, униженную колонизацией, да и вообще все эксплуатируемые народы на земле.

Эта история слегка взбудоражила прессу: одни поддерживали Ганди, другие нападали на него. «Этот случай принес мне неожиданную известность в Южной Африке, через несколько дней после приезда». Известность через печать — это было еще одно новшество, из которого он сумеет извлечь выгоду. А свой головной убор он носил еще очень долго.

Инцидент в Дурбане был сущим пустяком по сравнению с тем, что последовало дальше. Во время переезда из Дурбана в Преторию (где ему предстояло выступать в суде) он подвергся оскорблению, которое изменило направление его жизни. Разумеется, он путешествовал первым классом. На вокзале в Питермарицбурге, столице Наталя, около девяти часов вечера в купе, где находился Ганди, вошел белый пассажир. Он был возмущен, обнаружив там «цветного». Несколько минут спустя Ганди попросили покинуть купе («Следуйте за мной, ваше место в общем вагоне!»). Он отказался наотрез, хотя обычно такая твердость была ему не свойственна.