Аллергия на ложь - Рина Осинкина

Попетляв между корпусами девятиэтажек, Артем остановил машину в проулке перед выездом на проспект. Взглянул весело на пассажирку. Дурашливо провозгласил:

– Большое дело сделали, товарищи! Даже два дела! Ура!

Тут же обеспокоившись, что говорит не то и не так, продолжил, все еще оживленно, но уже по-деловому:

– Мы намеревались перекусить. Ты не забыла? Варианты такие: ресторанчик под названием «Котлетная». Суперская котлетная, не пожалеешь. Вариант второй, простецкий – в ближний ТЦ набить желудок фастфудом. Вариант третий: закупить там бургеры и схавать по дороге. Не на ходу, подчеркиваю, а по дороге. Устроим пикник на обочине и дадим конечностям отдохнуть.

Влада, прикрыв веки, улыбнулась. Было бы неплохо, совсем неплохо, дать себе отдых.

Она представила себе опушку молодого леса, белую скатерть, подмявшую высокую траву, и расставленные по скатерти сине-белые эмалированные миски с незамысловатыми яствами: черный хлеб, нарезанный толстыми ломтями, картошку в мундире, вареные яйца, скляночку с крупной солью, огурцы в зябких пупырышках и алые помидоры, и снопик петрушки поверх. И светлый деревенский квас в стеклянной бутылке, запечатанной пробкой из туго свернутого газетного листа.

И чтобы на ней был ситцевый сарафан в меленький цветочек и льняная панамка с большими полями, а на нем сатиновые синие шаровары, а майки не было вовсе, и чтобы они были босы, и чтобы…

«Куда тебя несет?!» – с внезапной яростью подумала она.

И проговорила сухо:

– Вариант четвертый, окончательный. Поехали-ка до дому. Не люблю общепита. И тебе не советую.

Лицо Темкино посерьезнело. На малую долю секунды. Потом разгладилось, и он легко сказал:

– Желание дамы – закон. Тем более что у меня прога одна не доведена, а обещал заказчику завтра сдать.

– Артем, спасибо за помощь! Если бы не ты… – опомнившись, поспешила исправиться Влада.

Коза неблагодарная.

– Обращайтесь, леди, – с улыбкой прервал ее Артем, выводя машину на трассу.

До Тимофеевки они больше не проронили ни слова.

После школы Влада окончила гуманитарный колледж, потом – по профилю институт. С замужеством не торопилась. Не была она этой целью озабочена, не беспокоило ее, что передержится в девках и никто ее, старую, замуж не возьмет, когда и если юные нимфы бегают стаями.

По окончании института ей было все еще двадцать три, и на нее положил глаз взрослый, по тем Владиным меркам, тридцатилетний менеджер крупной лизинговой компании, которая не скупилась на проценты от сделок для своих профессионалов. Менеджера звали Федор по фамилии Игнатюк.

Год длились его ухаживания, и о том, что это ухаживания, Влада узнала лишь после того, как Федор Игнатюк сообщил, что намерен на ней жениться. Он был надежный и рассудительный, словно Ипполит из культового фильма. И совсем не походил на ее отца.

Мамин муж оставил семью, когда Владе шел тринадцатый год. Опасный, сложный возраст. Она очень любила отца. Она не понимала, как это его больше не будет с ними вместе. А будет он с другой какой-то женщиной и с другими, этой чужой женщины, детьми. Она бы возненавидела мать из-за того, что та оказалась такой плохой и такой дурой, отчего папа больше не может с ними находиться. Если бы не одна подробность.

Последний разговор родителей на повышенных тонах был слышен по всей квартире, отец не стеснялся, а мама не могла сдержать почти крика из горла и очень громко говорила, все спрашивала: «Может, ты передумаешь? Может, это просто порыв? Так я все пойму, только уходить не надо».

А он ей сказал спокойно и холодно, что ее не любит и жить с ней не будет. Что надоели ему ее обломанные ногти, немытые волосы и растянутые футболки поверх линялых треников. Ему плевать, что она старается для него и не успевает следить за собой. Успевала бы, если бы хотела. И ушел.

Филиппке, брату, было восемь, и он как-то легче это все пережил. Или делал вид, что все нормально, подумаешь. И даже навещал новую папину семью, пока не вырос. Потом перестал.

А Влада отца не простила. Хуже всего – в душе ее ко всем без исключения представителям мужского пола зародилась неприязнь с сильной примесью презрения и злорадной уверенности в их низости и подлости по природе.

С годами эмоции поутихли, спрятавшись в дальних уголках сознания под напором молодого оптимизма.

Она решила быть мудрой. И мудро рассуждала: «Хватит подросткового максимализма. Жизнь сложнее, она не монохром, она цветная». И позволила себе поверить. И влюбилась.

С первых дней супружества Федя принялся «воспитывать из нее жену», переделывая под себя.

Женщины – народ гуттаперчивый, почти жидкость. В какой сосуд нальешь, такую форму и примет. Особенно любящая женщина. Особенно та, которая страшится мужа потерять, наученная горькими примерами.

Но способы! Они бывают разные. Да и требования… идиотскими.

Муж придирался к пустякам, ища повод устроить ей выволочку. Именно выволочку устроить, а не сделать замечание мягко и без укора. Или, что было бы еще лучше, не высказать пожелания, чтобы жена поступала так-то и так-то.

Замечания касались ее привычек, вкуса, внешности. Он диктовал, в какую одежду она должна одеваться, какого цвета лаком красить ногти, какую прическу носить, какие книги читать, а какие, напротив, читать не сметь категорически. Как подавать на стол, как мыть посуду, как гладить его, Федины, кальсоны и трусы. Как пережевывать пищу, как сморкаться, как сливать воду в унитазе!

Перенеся некую критическую меру унижений, Влада почувствовала, что ей стало трудно обманывать себя. Ее муж – никакой не мудрый воспитатель, а обычный семейный деспот, эгоистичный и мелочный.

Тем не менее Влада послушно и старательно выполняла мужнины повеления, перестраивая себя под его представления о правильном и даже прекрасном, и, получив очередную оплеуху, не теряла оптимизма. Скоро она все в себе исправит, кончится горькая полоса, и жизнь наполнится радостью, как мечталось.

Лишь оптимизм и отчасти пофигизм ее и спасали. Некоторое время. Когда спасать перестали, держалась на гордости.

Ей было стыдно разводиться в первый же год замужества. Она боялась и не хотела толков и перетолков подруг и просто знакомых. И терпела. Где-то вычитала, что первый год бывает одним из самых трудных, а потом притрется, притерпится, полегчает.

Она выдержала два.

Наверно, выдержала бы и дольше. А может, и пообвыклась бы в результате, мозолистой шкурой обросла бы до бесчувствия.

Судьба распорядилась иначе, плеснув в чашу терпения солидную порцию гадости, отчего чаша переполнилась, опрокинулась и развалилась на черепки. Причиной стал подслушанный Владой разговор.

Именно подслушанный, потому что сидеть в гостиной на диване, когда муж и его маменька чаевничают на кухне,