Наркоманы красоты - Рэй Олдридж

«Привет», — сказал я и уставился на неё, восторгаясь, что её красота не стала менее потрясающей. Через мгновение мне пришло в голову, что смотрю я грубо. С усилием, я перевел взгляд на окружение.

Её сад был небольшим тенистым оазисом порядка среди заросшего главного сада. Стены был сокрыты массами вьющейся зелени, цветки плотно закрыты в ожидании ночи. Висящий фонтан в форме шутовского лица с длинным языком выглядывал из вьющихся лоз на дальней стене. Вода стекала вниз по языку и шлёпалась в полукруглый пруд. Группа светло-вишнёвых лилий делала тёмные воды ярче, а под их листьями метались серебристые очертания.

Огненное дерево с элегантно изогнутым стволом склонилось над скамьёй, а вдоль стен располагались клумбы с ароматными травами, их кружевная листва была сотней едва различимых оттенков серо-зелёного.

«Вам нравится?» — спросила она.

«Очень», — сказал я.

Она похлопала по скамье рядом с собой. «Садитесь, пожалуйста».

Я сел. От её близости моя голова закружилась, но я попытался принять подобие отстранённости, вглядываясь в маленький прудик словно в безмятежном созерцании.

«Я смотрю, у вас с собой мольберт», — сказала она. «Вы хотели бы нарисовать меня здесь? Свет подходящий?»

Я сделал вид, что осматриваюсь. «Прекрасный. Свет прекрасный, Мэделен».

«Хорошо. Сколько это займёт времени? Рисование?»

Я почувствовал внезапный укол тревоги. «Я не знаю. Почему вы спросили? Сколько у меня есть времени?»

«О, времени у вас есть столько, сколько нужно. Но через неделю, или самое большое через десять дней, я должна буду идти во вдовий загон и после этого вы сможете рисовать меня только при искусственном освещении. Для вдов солнце — слишком резкое; от него сходит кожа. А единожды повреждённые, мы уже никогда не бываем прежними. Наш человеческий облик исчезает». Её глаза стали меланхоличными.

Я сделал небольшое уточнение. «Вы имеете в виду, что я могу рисовать вас столько, сколько потребуется?»

«Столько, сколько потребуется». На мгновение меланхолия сделалась глубже, а потом, кажется, ушла прочь от проблеска противоречивого веселья во взгляде. «Так приказал мой муж и я должна повиноваться».

Путеводители описывали это абсолютное повиновение как «наименее человеческое из отличительных свойств сильфиды».

Я почувствовал неожиданное беспокойство. «Скажете мне ещё что-то? Если бы ваш муж не приказал, вы разрешили бы мне рисовать вас? У вас вообще была бы какая-то заинтересованность?»

«Возможно», — сказала она. «Но в любом случае, вы — приятный человек, Миллен. Ваше присутствие не очень тягостно. А что, если бы я столкнулась с каким-то художником — грубым болваном? Я так понимаю, что подобные художники не редкость». Её глаза улыбнулись, слегка. «Конечно, будь вы болваном, я не рассказала бы о вас Байрону».

«А», — глупо сказал я. Через секунду я встал и установил мольберт. Я походил по периметру сада и наконец выбрал выгодное положение, которое включало фонтан и пруд, как раз видимые позади Мэделен.

Я подключил провод цветопалочки к своему запястью.

«Миллен», — сказала она. «Байрон проинструктировал меня спросить: Вы предпочитаете рисовать меня одетой или голой?»

Моё горло сжалось так, что я едва смог заговорить. «А вам будет удобно голой? День прохладный».

«Не для меня. Диапазон моего удобства шире, чем вашего». Она встала и расстегнула на плечах застежки кафтана, так что он упал к её ногам. Под ним на ней ничего не было. Она подняла кафтан и положила его поперёк скамейки.

Крохотным уголком своего разума я подумал: Она знала, что это может произойти, поэтому она надела одежду, которая не оставила следов на её коже.

Но по большей части я пристально всматривался, пустой в это мгновение ото всего, кроме восхищения. Я говорил, что большинство здоровых молодых женщин обладает прекрасными телами, но, глядя на Мэделен, я начал сомневаться, уже не был ли я абсурдно недискриминационным.

Она стояла ко мне лицом, руки по бокам, совершенно непринуждённая и без тени кокетства. Тем не менее, по мне прошла почти нестерпимая пульсация вожделения, и я был признателен мольберту и его странице мультипамяти, которые скрыли от неё некоторую очевидность — хотя я уверен, что моё лицо кричало без слов.

Я искал, чтобы сказать такого безобидного, и, конечно же, не нашёл. «Какие ещё», — спросил я — «инструкции отдал ваш муж, относительно меня?»

Она грациозно села. «Он сказал, что я должна предоставить вам всё, что вы захотите».

«Всё?» — глупо спросил я, затаив дыхание в предчувствии.

«Да. Пока вы не попросите от меня того, что пойдёт в разрез с другими его инструкциями».

«Какими же», сказал я, ощущая необычную панику, как ребёнок, которому предложили конфетку только для того, чтобы снова её спрятать.

Она вздохнула. «Я должна ходить в загон, я должна сохранять своё человеческое тело, часть каждой ночи я должна жить здесь, в нашем доме».

«А что-то ещё, что-то, что не мешает этому?» Я лишь смутно осознавал, как это могло звучать со стороны.

Она вовсе не казалась обиженной. «Всё, что угодно, Миллен».

У меня закружилась голова. Я посмотрел на её великолепное тело и больше всего на свете захотел попросить её лечь на скамью. Позволить мне трогать её везде, чтобы почувствовать её всеми моими чувствами — а не только глазами. Попробовать её на вкус, исследовать текстуру её кожи, услышать звуки, которые она может издать. Присоединить себя к её совершенству.

Но я не попросил. Возможно я испугался, что действительность может не оправдать моих ожиданий. Или что это может быть принуждением, вроде изнасилования. Или что, по крайней мере, я могу совершить какой-то низменный поступок самообмана, ничем не отличимый от покупки услуг одной из тех имитаций сильфид, которые продают себя в барах Крондиэма.

Нет. Ничего такого не нужно. Что я действительно чувствовал, так это надежду, что если я заставлю себя подождать, она может прийти ко мне по своей воле.

А если нет… будут другие дни, другие ночи.

Мне стало стыдно от этой последней мысли, поэтому, я встряхнул головой и включил палочку.

«Какую позу мне принять?» — спросила она.

«Сядьте удобно», — сказал я.

Она так и сделала, а я нарисовал её. Я всё ещё помню почти каждую деталь. Она сидит, спина прямая, плечи отведены назад, груди выставлены, длинные красивые руки лежат на ровных бёдрах, ноги немного раздвинуты, ступни прочно стоят на кирпичах, на лице — лёгкая улыбка. Голова чуть склонена набок, так что её открытая шея приобрела нежный изгиб. Она смотрит на меня с любопытной напряжённостью, хотя, возможно, это было лишь отражение моего собственного пылкого внимания.

К тому времени, когда свет потускнел, я добился картинки красивой женщины, которая в каждой детали походила на Мэделен д'Осимри. Но не была ей.

Я был удручён и настолько полон разочарования, что хотел разбить свой мольберт.

Она подошла и встала рядом со мной, ещё голая. Её выражение невинного любопытства было настолько сильным, что на секунду я забыл вожделеть её.

«Прекрасная работа, Миллен. Ты на самом деле видишь меня так?» Она говорила с явным искренним восхищением. У неё был точно такой же сладкий запах, как дыхание Ока, и моя голова слегка закружилась.

«Нет», — ответил я. «Ты — гораздо более красива, чем это. Я потерпел неудачу».

Она похлопала меня по руке и пошла надеть свой кафтан.

Пока я смотрел, как она одевается, вернулась моя похоть, горячее, чем прежде. Смотреть, как одевается женщина, это гораздо более интимный акт, чем смотреть, как она раздевается. Когда женщина одевается перед вами, это подразумевает, что вы были с ней, когда она была голой, и что бы ни произошло между вами, это оставило ей чувство уюта по отношению к вам.

Хотя в случае с Мэделен, я не думаю, что она когда-нибудь испытывала какую-либо неловкость, когда была голой. Возможно, это было из-за её совершенства, неопровержимой красоты — или, возможно, это было подтверждением её инопланетного происхождения.

Она настояла, чтобы я поужинал во дворце, я так и сделал. Её повар не приложил никаких особых усилий, чтобы порадовать меня; мясо было пережарено, а салат — жухлым. Но я был странно счастлив сидеть напротив Мэделен за огромным эбеновым столом, жевать безвкусную еду и смотреть, как она прихлёбывает из кубка бледную жидкость, принесённую свежей и холодной из Опалового Ока.

Вечер был как в волшебной сказке, словно я обедал с прекрасной принцессой, может быть, недавно освобождённой из неволи от жестокого волшебника. Это мгновение, казалось, содержало в себе весь эксцентричный вычурный блеск подобных историй. Я несомненно признал, что нахожусь в месте, которое никогда себе не представлял, в компании таинственного существа. Я почувствовал роящиеся вокруг меня возможности — всякое может произойти.