Али-паша - Александр Дюма

Тот же, повелев паше с полным вниманием отнестись к тому, что будет ему сказано, стал горько корить его за бесчинства, грабежи, зверства и вероломство. Юсуф говорил столь красноречиво, столь убедительно, что все присутствующие разразились рыданиями. Лишь Али, хотя и глубоко подавленный, сохранил присутствие духа. Но услыхав, что Юсуф говорит о гибели Эмине и обвиняет его в убийстве жены, паша испуганно вскричал:

- Отец, чье имя произнесли вы! Молитесь за меня или хотя бы не толкайте в бездну, не проклинайте!

- Незачем мне проклинать тебя, - отвечал Юсуф,- твои преступления вопиют против тебя! Господь услыхал голос их и, призвав тебя к себе, рассудит и навеки накажет. Трепещи! Час твой близится, час твой уже не за горами, скоро он наступит!

Грозно сверкнув очами и не промолвив более ни слова, старец удалился из покоев. Перепуганный Али схватил тысячу золотых, увязал их в большой кошель белого шелка и попытался отдать шейху, умоляя его взять назад свои страшные слова. Но тот молча шел своей дорогой и, добравшись до выхода из дворца, отряхнул его прах с ног своих.

Али, грустный и задумчивый, вернулся к себе и долго еще не мог оправиться от ужасного впечатления, произведенного этой сценой. Но вскоре он стал больше сокрушаться о бездействии, в которое дал себя ввергнуть, чем об услышанных упреках, и при первой же возможности зажил как прежде.

Случилось это во время свадебных торжеств, соединивших Мустая, пашу Шкодера, и старшую дочь Вели-паши княжну Авлидскую, в приданое за которой были даны многие селения, расположенные в тех краях. Сразу после брачной церемонии Али приказал начать череду разгульных пиршеств, которая была подготовлена в не меньшей тайне, чем готовят убийство.

Внезапно всю Янину затопила людская волна. Народ, силясь отвлечься от своих горестей, бесновался в опьянении, полагая, что это и есть радость. Толпы фигляров, скоморохов и фокусников, собравшихся в Янину со всей Румелии[29], заполонили улицы, базары и площади. По дорогам без конца двигались стада овец, руно которых было окрашено в красный цвет, а рога вызолочены: под предводительством своих старейшин крестьяне перегоняли их ко двору визиря. Епископам, настоятелям, всему духовенству было велено пить вино и танцевать самые непотребные и непристойные танцы: Али надеялся возвыситься за счет унижения наиболее уважаемых людей. Днем и ночью одна за другой со все возрастающим неистовством шли вакханалии; фейерверки, песни, крики, музыка, рев диких зверей, выведенных на забаву толпе, - все сливалось в единый хор. Огромные вертела с насаженными на них кусками мяса дымились на чудовищных жаровнях, а тем временем за столами, поставленными прямо во дворе дворца, рекой лилось вино. Солдаты свирепо хватали ремесленников, вытаскивали из мастерских и ударами кнута гнали веселиться. Грязные бесстыдные цыганки толпились в жилищах простого люда; утверждая, что визирь приказал им повеселить хозяев, они нагло хватали все, что попадалось под руку. Али радостно взирал, как народ его скатывается до скотского состояния в вихре диких увеселений, и радость паши была велика, так как алчность его постоянно получала новые утехи: каждый приглашенный должен был положить у входа во дворец подарок, соответствующий его рангу и достоянию, и четверо клевретов паши следили, чтобы никто не уклонился от этой обязанности. Наконец, на девятнадцатый день Али захотел увенчать празднество оргией, достойной себя. Он приказал украсить с немыслимой роскошью галереи и залы своего озерного дворца. Полторы тысячи гостей съехались туда на торжественный пир. Паша явился во всем блеске - в сопровождении благородных рабов, как называют на Востоке придворных, и, заняв место на возвышении над их презренной толпой, оцепеневшей под его взглядом, подал знак начинать празднество. По его слову порок пустился в самые омерзительные забавы и разврат распростер над гостями крыла, напоенные вином. Языки развязались, воображение разнуздалось, все дурные страсти обнажились, как вдруг наступила тишина и гости в страхе прижались друг к другу. В дверях зала появился бледный мужчина в залитой кровью растерзанной одежде. Глаза его дико блуждали. При его приближении все разбежались и он беспрепятственно подошел к визирю и, простершись перед Али, передал ему какое-то послание. Али вскрыл письмо и, прочтя его, переменился в лице: губы его задрожали, брови нахмурились, на лбу страшно вздулись вены; он тщетно пытался улыбнуться и придать себе обычный вид, и наконец, не в силах справиться с волнением, ушел, приказав глашатаю объявить, чтобы игры и развлечения продолжались в его отсутствие.

Теперь нам предстоит рассказать, чем же было вызвано волнение паши и о чем говорилось в письме.

Али давно уже пылал страстью к Зубейде, жене своего сына Вели-паши, и после отъезда его попытался утолить свое сластолюбие. Женщина с негодованием отвергла его притязания, и тогда он прибег к хитрости: напоил дурманящим напитком и воспользовался ее беспомощностью. Несчастная Зубейда узнала о приключившейся с нею беде лишь обнаружив, что понесла. Полупризнания служанок, под страхом смерти помогавших визирю, собственные смутные воспоминания и некоторые иные приметы отмели последние сомнения: бедная Зубейда носила в лоне плод кровосмесительной страсти свекра. Не зная, к кому кинуться за помощью, она в порыве отчаяния написала виновнику своего позора послание, где заклинала его сейчас же прийти в гарем. Лишь он был вправе входить туда: как главе семейства ему дозволялось видеть невесток и присматривать за ними; видно, ни одному законнику не пришло в голову, что между родителем и детьми его может произойти нечто преступное. Увидав Али, Зубейда бросилась к его ногам, не в силах вымолвить ни слова от горя и отчаяния. Паша сознался в своем прегрешении, извиняя насилие пылом снедавшей его страсти, и слезы преступника смешались со слезами жертвы. Умоляя женщину успокоиться и молчать о случившемся, он пообещал уничтожить плод его похоти. Обливаясь слезами, Зубейда молила его отказаться от нового преступного замысла и не пытаться смыть следы первого преступления еще более жестоким прегрешением. Но тщетно: Али не внял ни мольбам, ни слезам.

Однако весть о случившемся уже разнеслась, и Пашо-бей, у которого было множество соглядатаев в Янине, узнал обо всем в мельчайших подробностях. Он отправился к Вели-паше, радуясь, что представился случай утолить ненависть к его отцу. Вели-паша пришел в ярость и, поклявшись отомстить, испросил помощи у Пашо-бея, который тут же ее пообещал. Но Али вовремя предупредили, да и вообще он был не из тех, кто легко попадает в расставленную ловушку. На Пашо-бея, которого Вели как раз произвел в оруженосцы, среди бела дня напали шестеро клевретов Али-паши, но Пашо-бея успели отбить, а пятерых убийц, застигнутых на месте преступления, тут же без суда и следствия повесили на городской площади. Шестым был тот гонец, который передал паше весть о провале замысла.

Али ломал голову, как избежать бури, вызванной его поступком, когда ему сообщили, что приехал дружка паши Шкодерского, присланный Мустаем, чтобы сопровождать в дом супругу, призванную стать старшей в его, Мустая, гареме. Им оказался Юсуф, бей Дебресский, старинный враг Али. Он с отрядом в восемьсот сабель встал лагерем у подножья Тимороса Додонского, и несмотря на все приглашения и заверения в приязни так и не согласился войти в город. Али, видя, что настаивать бесполезно и что не пришло еще время расквитаться с врагом, вскоре отправил к мужу свою внучку, княгиню Авлидскую.

Разделавшись с этим, он полностью отдался семейным делам, чтобы покончить, наконец, с вышепомянутой омерзительной историей. Сначала он уничтожил женщин, которых принудил к сообщничеству - приказал цыганам зашить их в мешки и сбросить в озеро. Затем сам отвел цыган в подземелье замка и вместо награды приказал чернокожим невольникам, у которых были вырваны языки, обезглавить их. Потом, не теряя времени, привел в покои Зубейды врача, который, сделав ей аборт, в свою очередь был удушен теми же немыми невольниками, что обезглавили цыган. Отделавшись таким образом ото всех, кто мог рассказать о его кровосмесительной связи, он написал сыну, что тот может прислать людей за Зубейдой и обоими детьми, которые до сих пор жили у Али в заложниках, и что невиновность Зубейды посрамит клеветника, осмелившегося навлечь на нее столь низкие и оскорбительные подозрения.

Когда Вели получил это послание, Пашо-бей, равно опасавшийся и коварства отца, и слабости сына, сумел бежать, радуясь, что посеял раздор в семье врага. Узнав об этом, Али пришел в ярость и поклялся, что мщение настигнет негодяя даже на краю света, а сам тем временем вновь занялся Юсуфом, беем Дебресским, будучи не в силах стерпеть, что тому удалось избежать западни во время недавнего путешествия в Янину. Поскольку это был человек далеко небезобидный и весьма отважный, Али остерегался открытой вражды с ним и пытался подослать к нему наемных убийц. Но и это оказалось делом не из легких: без конца подвергаясь опасностям такого рода, сильные мира сего были постоянно начеку. Возможности кинжала и яда оказались исчерпаны, и потому следовало изыскать новое средство; Али это вполне удалось.