Юрьев день - Станислав Хабаров

Он видел, что Капа, окончив танцевать, не вернулась обратно, опасаясь, видимо, встречи с ним. Стюардесса тоже исчезла из этого угла. А когда он двинулся к выходу и должен был пройти мимо них, они отошли на середину зала.

На площадке перед клубом было пусто. Он прошел мимо клумбы, по направлению к столовой, разыскивая кран, который был где-то здесь. Он долго пил, затем курил, глядя на звезды, и свежесть ночи, ночная тишина умиротворяюще действовали на него. «Всё это ерунда, – подумал он. Выдумка, игра воображения. Все выдумано, и не было ничего. Он же не приглашал её. А кто-то пригласил, и это обычная обида».

Он закашлялся, подумал: «Зачем он так много пил? И зачем курит?». Он бросил сигарету и, поколебавшись, снова вошел в зал. Опять был перерыв. Он поискал глазами Капу, Лену и не нашёл. Но тут заиграла музыка, и он заторопился, боясь потерять момент, точно от этого зависело многое: его судьба, удачливость, отношение к себе. Рядом с ним, положив худые руки на подлокотники кресла, сидела с независимым лицом девушка из миковского буфета.

– Прошу на тур вальса, – сказал он ей, наклоняясь и протягивая руку.

– Я не хочу, – ответила она и досадливо закусила губу.

Наверное, со стороны Маэстро был похож на игрока, поставившего последнее. Но он не видел себя со стороны. Ему казалось, что он должен что-то пересилить, перебороть, повернуть неудачное течение, и тогда всё станет на свои места и пойдет на лад.

– Вальс, – по-прежнему стоя перед девушкой, сказал он, не желая показывать, что огорчен, а наоборот весел, небрежен и готов к случившемуся. – Этот старомодный вальс.

– И совсем нет, – ответила девушка запальчиво. – Я очень люблю вальс. И почему вы пристаёте? Я вам сказала – нет, значит, нет. Отойдите, вы мне мешаете смотреть.

Он пошел к выходу, а в его голове звучали раздраженные интонации девушки с худыми руками. «Зачем же так? – думал он. – Всё ясно, не сложно и не трудно понять, но зачем же так?».

Он вернулся в темный номер гостиницы, одетый лег на кровать, и перед ним, как на экране кинотеатра, пошли его знакомые: по школе, институту, работе. Ему всегда кто-нибудь нравился, часто одновременно несколько человек. Одно время ему нравилась молоденькая женщина с восторженным и тонким лицом, которая долго встречалась, когда он выходил на работу. Иногда он останавливался, хитрил, будто рассматривает витрины, а когда выходила она, он шел следом, и сердце его прыгало, проваливалось в такт шагам, неистово колотилось. Потом она куда-то исчезла, и ему нравилась продавщица из цветочного магазина. Он, пересиливая себя, входил в магазин, стоял молча, взглядывая на неё, и она тоже поглядывала, хотя они ни разу так и не заговорили. И хотя почти ни с кем, кто нравился, он не заговорил, они были необходимы ему, дополняли его внутренний мир, составляли его негласное сообщество. Те, кто знал его, окружающие его любили и уважали, и их отношение он переносил на всех. И теперь он чувствовал не только обиду, но унижение и непроходящую боль.

– Есть тут кто-нибудь? – неожиданно прозвучало в темноте. Щелкнул выключатель. Маэстро словно очнулся. Посреди комнаты стоял ведущий Лосев. Как он вошёл? Стучал, а он не слышал стука, или не стучал? Хотя не всё ли равно?

– Не скучно живете, – вместо приветствия сказал Лосев, оглядываясь. Весело живёте. А номерок придется освободить. И не подумайте. Теперь в нашу сторону катится начальственный ком. А руководство, естественно, не поселишь в общем. Предупредите Станислава Андреевича. Свет вам погасить? В темноте лучше мечтается.

Когда Лосев вышел, Маэстро встал, слил остатки из всех бутылок в один стакан. Бутылки отнес в коридор к фарфоровой урне, со стола убрал коробки и банки, помыл стаканы и снова сел.

В открытом окне раздалось громкое цоканье. «Наверное, первая пара отправилась прогуливаться по шоссе». Каблучки звенели, победно цокали, и не будь так душно, он закрыл бы окно. Вскоре послышался общий шум, голоса многих людей, посвистывание и шорох шагов – публика возвращалась с вечера. Слов нельзя было разобрать, будто все говорили разом, и разрезая поток звуков, доносился в комнату довольный женский смех.

– Может, я псих? – спросил сам себя Маэстро.

Спать не хотелось. Он взял со стола печенье, машинально укусил. Затем взял стакан, до половины наполненный розоватой мутной влагой, и медленно, морщась и жалея себя, допил до дна. Встал, посмотрел в маленькое зеркальце, сунул в карман начатую пачку печенья и вышел в коридор.

В холле толпился народ. Московские передачи, из-за двухчасовой разницы с Москвой, интересные, заслуживающие внимания, начинались обычно в полночь. С КВН засиживались до трех. В холле щелкали ручками телевизора, подставляли кресла.

У стеклянной двери, распахнутой настежь, они встретились со Славкой. И Славка сказал: «Кого я вижу» – и развел руками: «Пойдем, походим».

– Пойдем.

– Всё. Укротили дракона. Ведущий не заходил?

– Заходил. В чём дело?

– Есть бог, и нет худа без добра. После нашего банкета я решил проветриться; не попрешься же в таком виде в МИК. Пошёл в степь и не заметил, как дошёл до стартовой площадки. А там дым коромыслом: при свете прожекторов долбят сваю. Я их, чертей, чуть не расцеловал, но попросил прекратить. Они, естественно, ни в какую: у нас, мол, свое начальство. А когда кончите? Через полчаса. Мне только того и надо. Сверили часы. И я галопом в МИК, на телеметрию: бьет собака. А через полчаса – всё в ажуре. Представляешь, ДУСы срабатывали от сотрясения.

Они шли по шоссе, вокруг гуляло много народа.

– Слушай, дорогой мой, непорядок.

– А что? – безразлично спросил Маэстро.

– Наших курочек, которых мы, не жалея последних средств, отпаивали, ты поручил прогуливать другим?

– Где они?

– Ну, ты хорош. Не видишь? Перед твоим носом.

Навстречу им, выпятив грудь, шагали Лена и Капа. Маэстро сунул руку в карман, вытащил два необитых печенья и сделал шаг, становясь на их пути.

– Прошу прощения за угощение, – протягивая печенье, сказал он.

Но девушки расступились и не говоря ни слова с независимым видом обошли его. Славка молча наблюдал. И тут Маэстро увидел, что следом за девушками, в нескольких шагах позади, точно школьники-старшеклассники, шагали ребята. Они были высоки, на голову выше Маэстро, а он стоял у них на пути.

– В чем дело? – спросил один из них. Они остановились. Маэстро протянул печенье, и они автоматически взяли его.

– Угостите своих дам.

Они стояли, вертя печенье в руках.

– Оно съедобное, – обернулись девушки, от внимания которых ничего не ускользало.

– А где же ваше печенье? – спросил высокий парень. У него было красивое и презрительное лицо. Девчонки тоже остановились, ожидая.

– А у меня, – ответил Маэстро, – больше печенья нет.

– Ну, тогда извините. Мы не можем принять последнее.

И он засунул печенье в нагрудный карманчик Маэстро. С таким же успехом он мог засунуть его ему за шиворот. И они зашагали дальше, стройные, как гвардейцы, по блестящему ухоженному шоссе.

– Здорово он тебя, – промолвил Славка, – как говорили в детстве, тянул на тебя.

Потом Маэстро вновь оказался один. Его сознание словно работало пунктиром. Он снова шёл мимо гостиницы, но не один. Рядом с ним покорно вышагивала та, что в первый день ловила фалангу на шоссе. Но как она была хороша, фигура, шея. Он раньше слышал «точенная», но не представлял, как такая выглядит. И всё в ней было красиво. И он почувствовал себя легко и просто и пригласил её зайти.

Они зашли в комнату, где чаёвничал Славка. Маэстро начал про крюшон.

– Я спирта бы выпила, – устало сказала она.

– Я мигом, – вызвался Славка, – uno momento.

Она сидела сутулясь, сложная и усталая, красивая, манящая странной какой-то нездешней красотой. Он поразился руке её, пальцам, красиво сужающимся к концам и задохнувшись от нежности, вдруг начал целовать. Она казалась безвольной. Его неопытные руки тянулись, трогали, отдергивались и вновь тянулись к ней. Внезапно она резко толкнула его. Он стукнулся головой о шкаф. Перед глазами поплыли медузами радужные круги.

Славка принес спирт в химической реторте. Он был горд своим достижением. Действительно, достать спирт в гостинице и так скоро. Но застал их у двери.

– Уходим.

– А спирт?

– Выпей сам.

– Я выпью, – обиделся Славка. – Выпью за вашу скоропалительную любовь.

Они вышли из гостиницы, и тут только он понял, как она пьяна. Он поднял её на руки и понёс через шоссе. Она только сказала, что живёт напротив, наискосок. Он посмотрел, как она вошла в подъезд, а потом бродил по шоссе, разглядывал звезды, и на душе у него отчего-то стало легко.

Глава 10

Славка рассказывал. Остальные хохотали.

– А когда Главный приехал, всё и началось. Причем добрым приехал. Все удивлялись: «Что это с ним?». Всего пару раз-то и психанул, а тут Юра. История выеденного яйца не стоит. Испытатель явился в цех без халата. Главный прогнал его и пропуск у него отобрал. Идёт он себе в расстроенных чувствах. А Юра ему навстречу. А Юра, надо сказать для порядка, на полигоне картиночкой ходил. Брюки узкие, рубаха польская, в искрах. Жил он уже с этим испытателем. «Куда?» А тот: «За тобой», говорит. «Главному твои расчеты нужны». «Так я и знал, – отвечает Юра. Только хотел уточнить».