Фантастика 2025-47 - Дмитрий Ясный

— Сударь! — вскипел я. — Вижу, вы офицер и носите на боку шпагу! Так может прогуляетесь со мною на задний двор.

— Вы можете гулять куда пожелаете, cochon russe, — переходя от весёлости к открытой грубости, рявкнул француз, — а лучше всего прочь с нашей земли! Вам нечего тут делать! Нечего!

И тут он, совершенно неожиданно, врезал мне кулаком по лицу. Я покачнулся, однако на ногах устоял, по подбородку потекла кровь. Я понимал, что опускаться до рукопашной схватки — недостойно офицера, но ничего поделать с собой не смог, и даже окрик Ахромеева: «Поручик, не сметь!»; меня не остановил. Бил я без размаха, потому и убил противника первым же ударом. Кулак мой лихо своротил французу челюсть, а сам он рухнул как подкошенный. Тут повскакали его солдаты и закричали на нас, что самое интересное, по-немецки. Всё встало на свои места, когда из кухни и комнат постояльцев выскочили всё те же солдаты в сером с мушкетами в руках.

— На пол! — закричал Ахромеев. — Сваливай столы!

Серые открыли немедленно огонь по нам, сразив двоих моих сопровождающих. В живых остались только мы с Ахромеевым и Гаркуша — пули свистели над нашими головами. Пока они заряжали мушкеты, мы вскочили на ноги, быстро перевернули несколько столов и стульев, соорудив вокруг себя импровизированную баррикаду. Теперь можно было принимать бой. Жаль только, что нас осталось только трое. Точного числа противников я не знал, но подозревал, что их больше двух десятков. И, пари держу, где-то среди них и скрывающий своё лицо фон Ляйхе.

Нас несколько раз обстреляли, но толстые доски, из которых были сбиты столы, выдержали попадания свинцовых пуль, и те не причинила нам никакого вреда. Мы же отстреливались из-за баррикады, для чего укороченные карабины подходили как нельзя лучше. Я предпочёл им «Гастинн-Ренетт» — заряжать удобней и в точности карабинам не уступает.

Перестрелка продолжалась некоторое время и закончилась в нашу пользу. Мы ранили троих серых солдат, не понеся более потерь. И тогда они пошли на штурм. В дело пошли шпаги и штыки. Серые солдаты наседали на нас с яростным напором, однако не как-то не слишком умело. Одни били штыками, другие прикладами мушкетов, мешали друг другу, так что обороняться нам было довольно просто. И всё же врагов было слишком много, а нас — только трое. Гаркуша получил прикладом по голове, не сумел отразить выпад штыком. Получив пол-аршина холодной стали в живот, он замер на секунду, серый повернул штык в ране и выдернул его. Ахромеев тут же прикончил серого ударом по голове, но было поздно. Гаркуша уже оседал на пол, зажимая жуткую рану на животе.

Вдвоём обороняться стало ещё тяжелей. Шпаги наши мелькали, словно молнии, оставляя на полу перед баррикадой всё новые и новые тела. Хорошо, что у серых сапёров не нашлось, а то мигом растащили бы её. Однако силы наши были на исходе, каждый выпад давался с большим трудом, отбивать штыки и приклады становилось всё сложней. Дважды я едва не выронил шпагу, столь сильные удары приходились на её клинок. А может, просто рука у меня ослабла.

— Прорываемся! — крикнул мне Ахромеев. — Вперёд, поручик!

Он ловко вскочил на баррикаду и двумя широкими ударами отогнал серых, не спешивших подставляться под его сталь. Я последовал за ним, короткими выпадами проткнув двоих, и прыгнул в толпу. Ахромеев ловко выдернул из-за пояса короткий кинжал и, орудуя им и шпагой, принялся расчищать дорогу к дверям. Я старался не отставать, хотя без кинжала было изрядно сложно поспевать за ним. Вспомнив битву при Броценах, я выдернул из кобуры разряженный «Гастинн-Ренетт» и стал отбиваться его рукояткой.

Прорываться было чрезвычайно сложно. Серые хоть и были невеликими вояками, но их было куда больше и только толчея их спасала нас от неминуемой гибели. Перед самыми дверьми они образовали заслон из двух шеренг по пять человек. Первая встала на колено, и я понял, что сейчас по нам откроют огонь, не смотря на ограниченное пространство и большое количество таких же серых солдат, которые неминуемо пострадают от пуль. В дверном проёме маячила чёрная фигура с закрытым лицом — фон Ляйхе. Теперь понятно, откуда тут ноги растут.

Он вскинул руку. Проклятье! Мы не успевали. И падать бесполезно — тут же сзади накинуться и убьют.

— Прыгаем! — крикнул Ахромеев. — Быстро!

И мы прыгнули. Благо, штыки на мушкетах у этих серых примкнуты не были. Мы оказались в самой гуще их построения. Серые никак не ожидали чего-то подобного, и даже команды фон Ляйхе помогали мало. Мы быстро расчистили себе дорогу к выходу и попросту смели разъярённого фон Ляйхе, не успевшего и свои кинжалы достать.

Теперь всё зависело от быстроты наших ног. Мы бросились туда, куда уводили наших коней. Конюшни, как таковой, на постоялом дворе не было, её заменял деревянный навес, под которым стояли наши лошади и лошади серых, мирно жевавшие овёс. Кроме них там обнаружились двое немцев, явно подготовившихся к нашей атаке. При нашем появлении они вскинули мушкеты и выстрелили в нас. Тяжёлая пуля врезалась мне в плечо, едва не развернув. Однако я не обратил на неё внимания, чем, похоже, поверг в ступор обоих. Они даже перехватить мушкеты не успели. Первого проткнул шпагой я, второго — Ахромеев. А после, не останавливаясь, мы вскочили на коней, которых никто не удосужился расседлать, и пустили их с места в карьер.

В углу конюшни я заметил тело Глотова. Он лежал заколотый у углу. Расправились с ним, похоже, быстро и жестоко.

Серые, выскочившие из постоялого двора, принялись палить нам в спину. Но было поздно. Ночная тьма и быстрые кони спасли нас.

Галопом мы промчались несколько часов, пока кони не начали хрипеть. Тогда мы перешли на рысь, а вскоре и вовсе остановились. Лошади выдыхались, да и моё раненное плечо давало о себе знать «выстрелами» боли. Утро мы встретили в разваленном домике с соломенной крышей, через которую падал снег. Мне стало ужасно скверно, начался жар и лоб покрылся испариной, руки я больше не чувствовал, а на месте плеча образовался сплошной ком боли. Ахромеев укутал меня конскими попонами, чтобы хоть немного сберечь крохи тепла в моём теле, костёр разводить было никак нельзя. Серые навряд ли остались сидеть на постоялом дворе и теперь бродят по окрестностям.

— Послушай, поручик, — сказал мне Ахромеев, когда взошло солнце, — я ухожу. В деревню. Тут