Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

весело катался с другими ребятишками на самодельных коньках. Но теперь молчание реки навевало печаль.

Накануне он вернулся из города и загрустил: утихла привычная песня реки. А утром проснулся и увидел, что за ночь все вокруг завалило снегом.

— Отец, разве так было вчера? — крикнул он. — Сегодня сугробы высокому по плечу, короткому до бороды.

— Снег зимой для земли то же, что дождь весной! Небо не в силах его удержать, земля удержит! — Жамалудин надел овчинную шубу и вышел на веранду. — Хорошо, сын мой, — сказал он, вернувшись, — что ты приехал вчера. По такому снегу машины не пройдут.

— Да, дороги замело, — печально согласился Хаджимурад.

Жамалудин обещал сыну сегодня утром поехать в Горчок к родителям Шарифат…

— Если машин не будет, я пешком пойду, сынок. Ноги еще надежнее машины. Прошлый раз я собрался было, да заболел. Сегодня не будем откладывать. И родители ее, может быть, ждут, все-таки взрослая дочь в доме.

— Разреши и мне пойти с тобой, — робко предложил Хаджимурад.

— В горах это не принято, сын мой! Такие дела решают старшие!

Хаджимурад в душе пожалел, что навязывался отцу в спутники. Обычай он и сам знал хорошо. Он молча взял лопату, начал сбрасывать снег с крыши… Отец надел на ноги бурки.

В горах зимняя ночь плетется, как неделя, а день пролетает мгновенно. Смеркалось, когда Жамалудин подходил к аулу Горчок. Даже не заглянув к кунаку, он сразу направился в дом Алиасхаба. «Если ничего не выйдет из сватовства, пусть кунак и не знает, что мы пытались. Послушаем, что скажет отец Шарифат! Эх, пришлось все-таки обращаться за женой для сына в чужой аул».

Жамалудин давно решил: идти к Алиасхабу рано или поздно придется, но сейчас он чувствовал на сердце тяжесть и смятение. Беспокойство росло по мере того, как он подходил к дому Алиасхаба. У лестницы он перевел дух, как перед подъемом на высокую скалу. Вдруг Алиасхаб скажет, что не отдаст дочь в чужой аул? Вполне возможно! Разве сын мой недостоин ее? — взбунтовалась гордость. — Намекну, что наши дети уже уговорились между собой.

Жамалудин поставил ногу на ступеньку…

На веранде он сбросил шубу, отряхнул ее от снега, повесил на гвоздь, принялся выбивать снег из папахи.

В дверях показалась Шарифат.

— Вуй! — растерялась она. — С приездом, дядя Жамалудин! — Она накинула на голову упавший на плечи платок. Поспешно сняла с гвоздя овчинную шубу гостя. — Здесь на морозе не нужно ее оставлять! Потом холодная будет!

— Машины не ходят, дочь моя! Пришел к вам пешком. А отец дома?

— Дома! Дома! — девушка распахнула двери.

— Ассалам алейкум, гостя примете? — спросил Жамалудин.

Алиасхаб поднялся ему навстречу, снял очки, положил на стол, приветливо протянул руку.

Супайнат, склонившись над сковородкой, пекла чуду.

Алиасхаб посадил Жамалудина поближе к печке.

— Ва алейкум салам, пусть у того сломается хребет, кто не любит гостей!

— Да пусть не пройдет дня, чтобы гость не пожаловал к нам! С приездом! Устал в дороге? — спросила Супайнат, подойдя поближе к Жамалудину.

— Спасибо, не устал, хотя шел пешком. Как вы поживаете? Снег выпал глубокий. Хватит ли у вас корма скоту?

Жамалудин провел рукой по лицу, оно было влажным от таявшего снега. Рядом раздался знакомый звонкий голос сына. Жамалудин вздрогнул: «Иях! Все-таки он пришел!» — Испуганный, он повернулся к окну.

— Алиасхаб, настрой погромче радио, Хаджимурад поет!

Супайнат быстро подошла к висящему на стене репродуктору. Алиасхаб покрутил винтик. С глиняным кувшином в руках из соседней комнаты прибежала Шарифат. «Нашли время радио включать», — думал смущенный Жамалудин, по очереди рассматривая Алиасхаба, Супайнат, Шарифат. Они слушали песню, не скрывая восторга:

Как часто упрекаешь ты меня,

Что стал я чрезмерно веселый.

Плохи иль хороши мои дела,

А грустным никогда я не бывал.

Но я и веселый-то потому,

Что ты всю грусть себе взяла одна.

Порой печалюсь,

Но печаль таю.

Тебе одной веселье отдаю.

А я своим весельем

Хочу, мой друг,

Твою развеять грусть.

К лицу горцам — люди замечали —

Печали тень,

Задумчивости тень,

Но что мне делать,

Если каждый день

Ты отнимаешь все мои печали!

«Наверное, он про Шарифат поет. Она что-то грустная, а мой лоботряс почти всегда веселый. Хорошая песня, я до сих пор ее не слышал. Он при мне о любви не поет».

На губах Шарифат играла улыбка. Гордая головка на тонкой длинной шее склонилась к плечу. Во все глаза девушка смотрела в репродуктор, будто надеялась увидеть живого Хаджимурада.

— Словно со стола убрали лакомство, которого не попробовали, так получается, когда Хаджимурад поет только одну песню! — Супайнат подбежала к печке перевернуть подгоревшую с одной стороны чуду. — Сожгла я ее все-таки!

— Спел бы еще одну песню Хаджимурад, весь дом у тебя сгорел бы! — засмеялся Алиасхаб.

Шарифат, опомнившись, поставила на полку кувшин, который все время держала в руках. Вопросительно посмотрев на мать, девушка вышла.

— Завидую тебе, что всегда у тебя в доме звенят такие песни, — сказала Супайнат, бросая на сковородку очередную чуду.

— Услышит с горы хорошую песню — готова за ней прыгнуть в пропасть, — пошутил Алиасхаб.

— Алиасхаб юношей заставлял пандур рыдать. А как на мне женился, пальцем струны не коснулся. Обманул, как дети обманывают птиц: сперва показывают зернышки на ладони, а когда пташки подлетают поближе — ловят в силки…

— Да уж чего теперь петь, если ты моя жена, — засмеялся Алиасхаб. — У вас начались весенние работы? Наверное, уже вывозите навоз на поля?

— Какие там весенние работы?! Снег в этом году валит, будто небесная крыша треснула. Вот растает — начнем и в поле работы и в саду. А у вас как дела?

— Идет ремонт тракторов. Да как-то неровно: одну деталь находим, другой нет. Много хозяев развелось, — посетовал Алиасхаб. — Говорят же: отару, что пасли два чабана, съели волки, а отара с одним чабаном уцелела. Поэтому волк и поет: «Пусть живут четыре глаза, они видят хуже двух».

Жамалудин согрелся. Не только руки — лицо согрелось и успокоилось сердце. Удивительная простота, теплота царила в этом доме. В каждом слове и движении рук Супайнат — мягкость и женственность. «Алиасхаб счастлив, что всю жизнь рядом с ним такая опора, а мне даже посоветоваться было не с кем, — позавидовал Жамалудин Алиасхабу. — Если дочка пойдет в мать, и моего сына ждет счастье. Недаром говорят: покупая чарыки, смотри на подошву, выбирая дочь, посмотри на мать».

Алиасхаб дружелюбно глядел на гостя.

— Шарифат рассказывала, что у