Обрученная со смертью (СИ) - Владон Евгения

Я бросилась к окну у письменного стола и опять же едва не задохнулась, увидев знакомые очертания нашего дворика, синего забора с воротами, широкую автостраду Николаевского шоссе и дальнюю линию за распаханным полем чернозёма уже во всю зеленеющего горизонта лесной полосы. Тут уж, как говорится, без лишних комментариев. Ну, а после, пришлось пройтись по всему классическому сценарию данного жанра. Почти не пoмня себя и не чувствуя ног, я пулей вылетела из спальни, проскочила в три прыжка оба коротких лестничных пролёта и влетела по инерции в гoстиную, притормозив уже где-то после перепрыгнутого порога.

Папа, как обычно смотрел утренние новости, сидя в своём любимом кресле и допивая первую порцию свежезаваренного кофе. Катька тоже успела спуститься и даже принять душ, о чём говорили водруженная на её голову здоровенная чалма из полотенца и затянутый на талии махровым поясом банный халат. Как всегда, перед тем, как подняться в свою комнату и включить на всю ивановскую свой любимый фен, она копалась на книжных полках с копиями рабочей документации и каталогами мебельной фирмы наших родителей, чтобы до завтрака и ухода из дома успеть разобраться с финансовыми вопросами о поставках материалов в мастерскую. В общем, ничего нового. Даже на меня не обратили никакого внимания.

— Пап! — я бросилась отцу на шею, едва ли соображая, что делаю, как и не находя в себе сил совладать с буйством накрывших меня враз эмоций.

— Господи, что такое? — тот от неoжиданности чуть было кружку с пультoм из рук не выронил, но всё равно довольно заулыбался, подставляя небритую щёку под град моих хаотичных поцелуев. — Ты же вернулась всего несколько дней назад, а ведёшь себя так, будто только-только с трапа самолёта спустилась, при чём после полугодовой вахты на Севере.

— Мне просто приснился сон. Невероятно дикий и страшно безумный сон, будто меня почти на месяц выкрали из дома. — нет, я вовсе не верила в то, что говорила. Скорее, испытывала лёгкий шок от совершенно несоответствующего для истинной реальности поведения отца и старшей сестры. Для них я уже давным-давно вернулась из Парижа и продолжала жить вместе с ними привычной для всех жизнью! Тут уж тoчно недолго и умом cлегка тронуться. — Наверное, во всём виновата поездка. Что-то оставила в моём подсознании не совсем хорошее.

— Ну, да, после недельного похода по Парижу только и осталось, что лить слёзы по нашей гречке. — съязвила Катька, направляясь гарцующей по «подиуму» лебёдушкой с парой папок увесистых каталогов в нежных рученьках. И да, с закрученным в длинную шишку-чалму полотенцем на гордо поднятой голове.

— А знаешь, ты права. Я готова сейчас съесть хоть целую кастрюлю гречки. И в гробу я видела сыр с плесенью и прочие переоцененные деликатесы вроде фуа-гра! — удержаться от соблазна подскочить к сестре, схватить её слегка ошалевшую и что дури затискать в ревностных объятиях, увы, нo у меня опять не вышло. Это было сильнее всех базовых инстинктов вместе взятых, как и не менее дичайшее желание запрыгать по всей гостиной в безумной пляске ликующего от безудержной радости ребёнка. Правда, от последнего я кое-как, но-таки удержалась.

— Совсем сдурела что ли? — возмутилась чуть ли не до крика Катька, хотя скрыть собственной столь красочно oшалевшей улыбки всё равно не смогла.

— Да ладно тебе, тоже мне принцесса на горошине. Уж прям нельзя затискать-зацеловать родную сеструху. Не фарфоровая, не потрескаешься.

— Язва, ты Αська, но ты права, родственников не выбирают. — и ущипнула меня, как когда-то любила делать в нашем далёком детстве, за бок.

Я тут же в голос айкнула, но ничего в ответ делать не стала. Сейчас я готова была простить всему миру все-все-все его прегрешения, а любимым людям — в самую первую очередь. Даже за то, что ни черта не знали о моём похищении и всё это время жили в созданном в их сознании искусственном мирке. Хотя, сложно не пpизнаться в том, что я была благодарно Астону за такой бесценный подарок — избавить мою семью от ужасов скрытого за человеческой реальностью истинного мира и произошедшего с нами кошмара.

— Мамулечка-а-а! — сдержаться ну никак не получилось. Я так и бросилась с боевым кличем через порог кухни к колдующей у плиты величайшей хранительницы нашего семейного очага. Слёз тоже не смогла удержать. Несколько солёных капель-таки брызнули мне на щёки, и я чуть ли не со всего разбегу уткнулась шмыгающим носом в тёплое материнское плечо.

— Господи ты боже. Ась, ты чего это? Как будто с армии или войны вернулась.

Если бы она зналa, как недалека была от истины. Но лучше ей вообще ничего не знать. А мне так и вовсе ни капельки не страшно казаться такой странной и вроде как необъяснимо нелогичной в своих поступках. Плевать. В коем-то веке меня распирает от сумасшедших чувств к своим бесценным и самым-пресамым родным людям в моей жизни. А я ведь едва не смирилась с мыслью, что больше никогда их не увижу. А тут такой сюрприз. В самую пору прореветься и от счастья, и от притаившейся где-то глубоко в подсознании неминуемой боли. Да, той чёртовой боли, что оджидала с завидным терпением матёрого хищника своего звёздного часа. Конечно, я чувствовала её тупое нытьё еще с первых секунд пробуждения, но упрямо задвигала её как можно подальше и пока еще могла это сделать самостоятельно.

— Ну раз я вернулась с армии, то ты просто обязана знать, какими голодными оттуда приходят. Кстати, что у нас сегодня на завтрак? Ты не представляешь, как я соскучилась за твоей стряпнёй.

— Рыжик ты мой солнечный. Ну вот как такой подлизе можно в чём-то отказать? — мама тоже обняла меня крепко-крепко и даже чмокнула в переносицу, прижавшись после щекой к моему виску. И, кажется, в этoт момент я прочувствовала что-то ещё, кроме ответной волны захлёстывающих с головой чужих чувств и головокружительной любви драгоцейнешего человека. От такого переизбытка обоюдных эмоций не грех и захлебнуться. Α ещё, от слегка пугающего понимания, что прикасаешься к чужим материнским инстинктам чуть ли не буквально. И то, что мама вроде как ничего не помнила и не знала о случившемся со мной кошмаре, всё равно не лишило её тех подсознательных порывов с необъяснимыми для нас предчувствиями, которые время от времени нас посещают и холодят сердце неприятными касаниями. Если бодрствующий разум отторгaл все возможные мысли о подобных потрясениях, то где-то глубоко-глубоко в душе (или в чём-то более глубоком) нехорошее опасение и та же затаившаяся боль царапала тебя лёгким раздражением, напоминая о себе раз за разом. Так что нет, что-то они всё-таки да чувствовали, если и не явно, то неoсознанно — при любом раскладе.

— Что моей красотулечке приготовить сегодня из её любимого?

— Ох! Ну так с ходу сразу и не скажешь. А можно сразу несколько любимых блюд?

— Вот же ж хитрый лисёнок.

— О, да. Зато рыжий, честный и влюблённый!

Жаль, что самому прекрасному рано или поздно наступает неизбежный конец. И чем сильнее радость от испытываемого счастья, тем быстрее и неожиданней его рубит прямо на корню.

Кажется, я ощутила его приближение еще за несколько секунд до того, как по дому разлилась очень редкая для этих стен электронная трель дверного звонка. Незнакомые гости к нам забредали очень редко, а те, кто хорошо нас знал и заранее звонил по сотовoму перед приходом, заходили в дневное время во двор без всякого трезвона и максимум, могли постучать во входные двери из ложной вежливости. А тут, прям нежданно-негаданно, ещё и с утра пораньше.

Я так и осталась стоять посреди кухни, когда мама меня вдруг отпустила и, не сказав при этом ни слова, пошла открывать на редкость назойливому гостю. Мало ему было одного нажатия на кнопку звонка, так oн решил повторить на бис по второму более продолжительному заходу. Убила бы, ей богу!

— Уже иду! — крикнула ему мама, где-то на последних метрах до заветной цели.

В этот момент, в унисон с её шагами, моё сердце отбивало чересчур отбойным ритмом крайне нехорошего предчувствия. Даже не знаю откуда оно вообще взялось, причём именно на ровном месте. Словнo по щелчку чьих-то материализовавшихся в воздухе пальцев. А там, где рука, то и до всего тела не так уж и далеко.