Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

Никого! Плохо без коллектива, особенно после людного пионерского лагеря, где нет ни одной свободной минуты: то футбол, то КВН, то конкурс отрядной песни, то репетиция концерта самодеятельности, то строевой смотр, то книжная викторина, то уборка территории, то «Зарница», то поход на речку Рожайку, то секретная почта с девчонками, то вылазка на дачные участки за клубникой… Там всегда рядом были мои верные друзья Лемешев и Козловский, который, к счастью, не виноват в гибели Альмы, так как она жива-здорова! Там, в «Дружбе», за стеной, в девчачьей палате грустила загадочная Ирма, с ней, оказывается, можно было подружиться… Я этого не сделал, но ведь мог же, мог! А это уже немало! Эх, сейчас я бы за милую душа поболтал с конопатой Нинкой Красновой, достававшей меня две смены своей назойливой трепотней. Я бы даже от нечего делать с Аркашкой Жариновым помирился, так, для разнообразия. Там была жизнь! А тут одинокая скукота!

Оставалось – наугад прошвырнуться по переулку в надежде встретить знакомых ребят. Вдруг кто-то тоже приехал на пересменок или вообще остался в Москве, сидит дома, смотрит в окно, бродит, изнывая от безделья, по ойкумене или томится в городском пионерском лагере, в саду имени Баумана, как я в позапрошлом году.

Первым делом я решил наведаться в соседний Жидовский двор, там живет мой друг и одноклассник Петька Кузнецов, но не в четырехэтажном длинном доме, а сбоку, в бараке. Взрослым это название очень не нравится, хотя они сами его, между прочим, и придумали. Однажды я выбежал из комнаты, торопясь к друзьям, гонявшим шайбу по ледяной мостовой между сугробами: вечерами машин в нашем переулке почти не бывает. А Лида громко спросила вдогонку, где меня в случае чего искать? И я из коридора гаркнул на пол-общежития: «В Жидовском дворе!»

По лестнице как раз поднимался дядя Коля в черной телогрейке, накинутой на синий халат. Он удивленно посмотрел на меня, поманил пальцем и тише обычного произнес:

– Юрочка, не надо говорить таких слов, а тем более – кричать!

– Какие слова?

– Про этот самый двор.

– Почему? Я же не виноват, что его так все называют…

– Во-первых, не все. Во-вторых, кто-то может обидеться. А людей обижать нехорошо.

– Кто обидится?

– Ты сам прекрасно знаешь кто. Ты же обидишься, если тебя назовут, допустим, кацапом.

– Не обижусь.

– Не спорь! Когда я был в твоем возрасте, за такие слова можно было в тюрьму попасть, а то и похуже.

– За какие слова? – оторопел я.

– За эти самые. – Он снова понизил голос.

– Не может быть!

– Может. У меня друга за это посадили. Поссорился с соседом и ляпнул сдуру.

– А как же его тогда называть?

– Да как угодно. Мало ли… Например, «двор напротив». Или еще как-нибудь.

– Ладно, – согласился я, понимая, что со взрослыми, которые всего на свете боятся, спорить бесполезно.

Но история «двора напротив» меня заинтересовала. Я выбрал момент, когда у родителей было настроение поговорить по душам – обычно это случается в воскресенье, после обеда, дел особых нет, скучно – и самое время поинтересоваться:

– Ну, сын, как дела в школе?

– В дневнике все написано.

– А повежливей можно? Смотри, задницу надеру!

– Миш, ну что ты к нему пристал? С ребенком так нельзя, с детьми надо разговаривать как со взрослыми. Юра у нас мальчик пытливый. Может быть, и у него к нам вопросы накопились…

– Накопились! – подтвердил я.

– Задавай! – разрешил отец.

– А почему Жидовский двор так называется?

– Что-о?! – вскинулась Лида. – Сынок, это нехорошее слово, его употребляют только некультурные люди.

– А культурные люди какое слово употребляют – еврей?

– Культурные люди вообще на эту тему стараются не говорить.

– Лид, а в самом деле, почему? Я тоже как-то не задумывался… А народ зря не назовет… – заинтересовался Тимофеич.

– Ну, в общем, Волов мне так объяснил… – помявшись, сообщила Лида. – Дом построили еще до войны для какого-то Внешторговского треста, а там работали одни… сами понимаете… Где ж им еще работать? И так все ясно! И чтобы этого слова я от вас обоих больше никогда не слышала!

Я добрел до конца Рыкунова переулка, свернул налево, прошел немного вдоль кирпичной стены Казанки и очутился возле Петькиной халупы, притулившейся к бетонному забору автохозяйства. Поднявшись на шаткое деревянное крыльцо, я постучал в дверь, обитую старой белой клеенкой с розовыми цветочками. Никаких признаков жизни. Пришлось перегнуться через перила и заглянуть в кухонное окно: внутри никого, на плите – ни чайника, ни кастрюли, ни сковороды. Дуршлаг и шумовка висят на гвоздиках. Хлебница пустая – ни горбушки, ни сухарика, чтобы мышей не баловать. Точно: уехали всей семьей в деревню на парное молочко. Время отпусков. Август – грибная пора. Жаль, очень жаль! Петька Кузнецов – мой лучший друг, товарищ и заступник. У него самые большие в классе бицепсы. Когда он их напрягает и предлагает желающим пощупать, то продавить пальцами напруженные мускулы невозможно, как покрышку грузовика.

От Петькиной пристройки начинается двор с нехорошим названием. Я решил пройти его насквозь в надежде встретить Леньку Пархаева или хотя бы Марика Зенина и, конечно, чтобы посидеть в знаменитой «амфибии» капитана Лифшица. Можно, в крайнем случае, зайти к Леньке домой, но после истории с бабушкиным вареньем из неизвестных ягод я стараюсь встречаться с ним только на свежем воздухе…

Жидовский двор – место тихое, красивое и аккуратное, с газонами, огороженными низким штакетником. Кроме повсеместной желтой акации здесь растут кусты шиповника, его еще называют «собачьей розой». На выпуклых, обложенных кирпичом клумбах цветут ноготки, бархотки и настурции. Есть большая детская площадка с качелями, каруселью, лесенкой, турником и горизонтальным бревном для тренировки равновесия. Имеются даже урны, напоминающие «каменный цветок» из фильма про Данилу-мастера.

Я шел, поглядывая по сторонам: на лавочках сидели обычные старушки с вязанием, старички с кроссвордами и шашками, мамаши качали коляски или с ужасом наблюдали, как дети карабкаются по вертикальной лестнице. Рыжебородый дядька в широкополой черной шляпе выгуливал пегого пса с длинными, чуть ли не по земле волочащимися ушами. Дородная тетка, отдуваясь, тащила сумку, из которой выглядывала голова большой щуки с удивленными глазами.

У дальнего забора, как говорится, на вечном приколе, стояла настоящая немецкая «амфибия» с утиным передом, широкими рубчатыми колесами и корабельным винтом под кормой. Вездеход буквально врос в землю, вокруг поднялась зубчатая крапива и распластались огромные лопухи с липучими фиолетовыми бутонами. Ленька Пархай рассказывал, что на этой «амфибии» вернулся с фронта домой герой-десантник капитан Лифшиц. Ему разрешили забрать