Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

На следующий день с утра Тимофеича с больной головой вдруг срочно вызвали на дополнительное медицинское обследование, оказывается, все должны пройти повторный осмотр перед самым отбытием. Лида пошла с отцом, так как его слегка пошатывало и кренило после вчерашнего сабантуя: донышко он поцеловал раз двадцать.

Врач, замерив ему давление, аж на стуле подскочил:

– 180 на 110! Да вы, батенька, лютый гипертоник! Какие тропики? Вы же там и недели не выдержите! Окочуритесь как пить дать. Ни в коем случае! Категорически запрещаю! Средняя полоса и умеренность во всем. Голубушка, уж проследите, – попросил он Лиду. – Вы же не хотите остаться молодой, интересной вдовой?

Отец вернулся домой подавленный, долго сидел за обеденным столом, опустив кудрявую голову на руки, решительно отказался от рюмки красного, щедро предложенной Лидой, потом внезапно впал в ярость и порвал на клочки новую соломенную шляпу, хотел то же самое сделать с чемоданом и чесучовым костюмом, но маман, сияя от счастья, не позволила. В результате Башашкин остался без рома «Легендарио», дед Жоржик без гаванской сигары, Иван Васильевич без раковины с шумом океана, а я без кокосового ореха. Отец же навсегда невзлюбил кубинскую революцию и лично Фиделя Кастро.

10. Странная девочка

Плиты с самого начала были сложены так, что между ними оставалось свободное пространство: проходы, закоулки, тупики, даже ниши, где, тесно прижавшись, мы ухитрялись уместиться втроем. Настоящий лабиринт, где можно долго плутать и даже заблудиться! Во что мы только не играли, прячась в плитах: и в пещерных людей, и в марсиан, и в индейцев, и в чапаевцев, и в неуловимых мстителей, и в защитников Брестской крепости… Одна беда: никто не хотел быть беляком или фашистом. Пещерным человеком, индейцем или марсианином – это пожалуйста!

Здесь, в укромных щелях, пацаны прятали папиросы, «бычки» и спички, а иногда и дневники с двойками, чтобы оттянуть неизбежную порку. В плитах я учился курить. Ничего приятного: голова кружится, бьет кашель, а потом во рту как будто кошки нагадили. Главный школьный хулиган Сашка Сталенков, по прозвищу «Сталин», посмотрел, как я перхаю после двух затяжек, и снисходительно улыбнулся прокуренными зубами:

– Это ты еще, чувак, анашу не пробовал!

Однажды Мишка Петрыкин нашел там завернутый в тряпку пистолет, на первый взгляд игрушечный, стрелявший пробками, но оказалось, боевой, переделанный под мелкокалиберные патроны. Они лежали рядом, в коробке. Не успели мы промазать в двух голубей, как примчался на мотоцикле участковый Антонов, оружие изъял и составил протокол. С нас взяли слово хранить государственную тайну, и целую неделю в сквере сидел неприметный оперативник в штатском, через дырочку в газете наблюдая, не явится ли кто за пистолетом. Но никто так и не пришел.

Пробираясь сегодня через бетонные щели, я заметил, что в некоторых местах еле пропихиваюсь, а ведь год назад даже не замечал сужения. Скоро, наверное, вообще сюда не втиснусь… М-да, вырастаю не только из штанов и курточек, но даже из лабиринта! Выбравшись на свет божий и отряхнув пыль, я посмотрел на небо: темная туча медленно, но верно двигалась от Казанки. Если пойдет дождь – все попрячутся, и тогда встретить кого-то из друзей мне точно не удастся.

Я завернул за угол. Там, во дворе, примыкающем к Хладокомбинату, живет мой друг Серега Шарманов – Шарман. Он уверяет, что его прапрапрадед был настоящим французским солдатом, приперся с Наполеоном в Россию, влюбился в москвичку, и когда «великая армия» отступала, девушка его не отпустила, спрятав в погребе: а не то свои же расстреляли бы как дезертира. Потом пришли наши, и она долго выдавала его за глухонемого калику, француз молчал много лет, объясняясь только мычанием и знаками, а потом вдруг заговорил по-русски без всякого акцента: сидел как-то вечером у самовара и вдруг попросил вслух:

– Еще чашечку, хозяюшка!

Так никто и не услышал от него ни одного иностранного словечка, не догадался, что он есть самый натуральный наполеоновский солдат, – и хорошо, а то пришлось бы ответить за пожар, уничтоживший пол-Москвы. Но по этой конспиративной причине Шармановы, включая Серегу, по-французски ни бельмеса.

Как-то вечером мы с Шарманом сидели на лавочке и рассуждали о том, что люди не выбирают, когда и где появиться на свет. Это уж как кому на роду написано. Нам вот повезло, мы родились в СССР – самой большой, могучей и справедливой стране на планете, да и со временем подгадали – нашему поколению предстоит жить при коммунизме. А если суждено жить не в Советском Союзе, да еще в какую-нибудь отдаленную эпоху? Серега с учетом происхождения предпочел бы родиться мушкетером, а я из любви к морю – пиратом, плавающим под «Веселым Роджером». В этот момент через забор перелетел здоровенный сверток и, ломая кусты, плюхнулся у нас за спиной. Оказалась замороженная свиная нога – задняя, похожая на богатырскую дубинку. Мы сначала не трогали находку, ждали. Шарман объяснил: тут время от времени кое-что перекидывают, но вскоре прибегают и, озираясь, уносят. Однако в тот раз никто не пришел, Серега, когда стемнело, отволок ногу домой – мамаше, попросив меня никому про это не рассказывать.

Но в Шармановом дворе тоже не оказалось никого, кроме изможденной женщины в оренбургском платке и телогрейке. Она сидела на стуле, вынесенном из дома, и грелась на солнышке, еще не закрытом надвигающейся тучей.

– Вы Сережу не видели? – вежливо спросил я.

Но она меня не услышала. Зажмурив глаза и подставив лучам желтое, как канифоль, лицо, женщина улыбалась серыми губами. Зайти к дружку я не решился, его мать не любит посторонних и ругается, если кто заглядывает к ним. Нет, она не злая, просто после работы в ателье обшивает клиентов на дому, а это строго запрещено. Если Антонов узнает, то конфискует швейную машинку.

Дальше по переулку, в огромных, мрачно-зеленых кустах сирени спрятался двухэтажный деревянный дом Саши Казаковой. Вообще-то, она Шура, но в последнее время просит называть ее Сашей. В палисаднике навалились на забор рослые и неустойчивые золотые шары, точнее, пока еще только бутоны, но уже готовые раскрыться. Скоро зеленые кулачки расправятся в круглые желтые цветы с мятыми лепестками, а это – верный признак того, что лето повернуло на осень, как говорит бабушка Маня. В Ильин день олень пописает в воду – и тогда купаться уже нельзя. (Но это в Подмосковье, а на юге, куда мы едем, – обныряйся!) Затем вспыхнут синие астры. Пожелтеют листья на деревьях. Утром лужи захрустят