Повелители драконов: Земля злого духа. Крест и порох. Дальний поход - Андрей Анатольевич Посняков

Егоров, пытаясь понять, куда попала его ватага, разослал в разные стороны три дозора, выставил двух часовых, после чего путники улеглись отдыхать.

Матвею довелось караулить во вторую смену. Поэтому Митаюки-нэ благополучно заснула в его объятиях. А когда немец поднял казака сторожить – поднялась вместе с ним, ненадолго выскочила из-под мехового навеса, быстро стрельнула глазами по небу. Ничего не заметила – но все равно как можно быстрее вернулась назад. Серьга вел себя куда спокойнее: уселся на камень у края полога, положил копье на колени и принялся скользить взглядом по кустарнику то справа, то слева. Но больше – слушать, что происходит в колышущихся на ветру зарослях. Девушка подошла к нему ближе, села напротив, поджала под себя ноги. Казак остановил взгляд на ней:

– Это правда, что ты понесла?

– Мы спим вместе уже много дней. Разве ты не знаешь, что после сего случается?

Матвей криво усмехнулся, стрельнул глазами вправо, влево. Кустарник тихо шелестел, стрекоча кузнечиками и попискивая невидимыми птицами, время от времени выбрасывал в полет стремительных стрекоз или ярких мельтешащих бабочек. От него пахло сладким липовым медом и прохладным соком свежесломанной осоки.

– Скажи, зачем ты пришел в наши земли, Матвей Серьга? – неожиданно спросила Митаюки.

– Веру Христову защищать, – пожал плечами мужчина.

– Разве сир-тя ей угрожали, Серьга?

– Я казак, я должен защищать истинную веру. Басурман мы побили, схизматиков побили, – задумчиво подергал себя за бороду Матвей. – Вот, сюда пришли.

– Вы пришли сюда только потому, что в прежних землях не осталось с кем воевать? – удивилась шаманка.

– Дело казака за веру Христову живот свой положить, – уклончиво ответил Серьга. – Вот в походы и ходим.

– Но ведь ты можешь погибнуть!

– Все погибают, и я погибну, – без особого восторга, но и без горести ответил мужчина. – Уж лучше от пули литовской али сабли татарской, нежели от болезни какой или иной гадости. Все умрут. Так лучше уж со славою и веселием, нежели лихоманкой задыхаясь, али от колик высыхая!

– Неужели вы все такие? Там, в твоих землях, откуда ты пришел?

– Отчего же? Есть те, кто с торга живет. Есть те, кто землю пашет. Да токмо не мое это, девка! Тоскливо мне в грядках ковыряться. Песни душа просит, радости. Лихости, одним словом.

– Коли сир-тя примут веру вашу, что потом будет?

– Примут – и славно. Стало быть, дальше пойдем, – пожал плечами казак.

– Оставите как есть и дальше пойдете?

– А чего еще надобно, коли язычество поганое искоренится?

– Если вам ничего не надобно, кроме славы и веры в бога вашего, зачем вы забираете идолов?

– А вдруг нас все же не убьют? – ехидно ухмыльнулся Матвей Серьга, и юная шаманка легко ощутила из его эмоций, что ждет тогда лихого казака скучная сытая жизнь, безделье и унылая смерть в окружении родственников и в своей постели. От которых он на самом-то деле отказываться ничуть не собирается. Девушка открыла рот, но о будущем дикаря – и своем собственном – спросить уже не успела: справа из кустов послышался треск. Матвей вскочил, держа рогатину наперевес, а из ивняка послышался сдавленный вскрик:

– Каза-аки!!!

Мгновением спустя из трещащих ветвей выпрыгнул Маюни, замедлил шаг, испуганно потыкал пальцем через плечо. Еще миг – и над пареньком показалась вытянутая зубастая морда, распахнулась…

– Х-ха! – Толкая копье за основание ратовища обеими руками, Серьга быстро и уверенно вогнал рогатину в основание пернатой шеи волчатника, прыгнул вперед, дальше, на ходу выхватывая саблю и одним взмахом раскроил голову второго хищника, повернулся к третьему. Митаюки вскинула руку, собираясь спутать зверю мысли пугающим заклинанием, но тут неожиданно Маюни развернулся, подпрыгнул и обхватил обеими руками пасть волчатника, захлопнув ее и не давая раскрыться снова. От повисшей на морде тяжести хищник потерял равновесие и воткнулся острым кончиком морды в землю. Тогда шаманка плюнула на чары, схватила одну из лежащих пик и просто воткнула ее под встопыренное крыло.

В кустах шумным падением завершилась схватка казака с четвертым зверем. Матвей бегом вернулся к навесу, с облегчением перевел дух, выдернул пышное перо из хвоста мелко вздрагивающего в судорогах волчатника и принялся тщательно вытирать клинок.

– Что здесь происходит?! – выскочил к месту стычки Иван Егоров, раскрасневшийся со сна, но уже с копьем.

– Вот, атаман, – тяжело дыша, указал на туши Маюни. – Мясо привел.

– Митька и Андрейко где?!

– Там, у прогалины сухостойной, – неопределенно махнул остяк. – Дрова волокут. Я путь обратный лучше помню… Я и побежал…

– Молодцы, – похлопал его по плечу атаман. – Славные казаки. Однако с дровами, мыслю, надобно ребятам помочь, пока не стемнело. Показывай, куда идти.

Ввечеру, когда на кустарник наползли сумерки, путники развели большой костер, на котором один за другим зажарили добытых зверей – по вкусу и вправду неотличимых от куриц, – наелись досыта, от пуза. Пользуясь возможностью, люди раздевались, развешивали возле огня одежду, наконец-то высушивая ее после столь долгих мук. Оценив происходящее, Егоров объявил долгий привал – три дня на отдых, – назначил новые, дальние дозоры.

Перед рассветом казаки затушили огонь, закрыли кострище кронами прижатых к земле деревьев, дабы зеленее смотрелись, лагерь выпустил в густые заросли три маленьких отряда по три казака в каждом и затаился.

– Не оставил все же нас Господь своей милостью, – тихо сказала Устинья, одну руку закинув за голову, а другой держа ладонь млеющего от такого счастья Маюни. – И от голода спас, и от холода, и в место спокойное привел. Благодарность бы ему вознести. Отец Амвросий, а можно ли здесь службу отстоять, без церкви?

– Не может тебе батюшка ответить, прости Господи, – вместо священника ответил Афоня. – Горло у него менквами порвано. Не может говорить более.

– А ты отстоять можешь?

– Какой из меня священник, Устинья? – пожал плечами паренек. – Я всего лишь служка, токмо утварь церковную расставлять умею. Да и та, вишь, пропала…

– Так мы что, выходит, совсем без батюшки остались?! – приподнялась с меховой накидки девушка.

– Господь милостив. Может, еще и исцелит, – неуверенно ответил Афоня.

После этих слов несчастный священник поднялся и медленным шагом вышел из-под навеса, сразу растворившись среди густого кустарника. Воевода останавливать его не стал. В здешних зарослях одинокого человека с трех шагов не разглядеть. Это большую колонну издалека видно. А один – пусть гуляет.

– Спите давайте, – посоветовал Егоров. – Ныне день у нас для отдыха, а ночь для хлопот. Как стемнеет, спуску не дам никому!

Устинья и Афоня промолчали. А с другой стороны навеса в ивняк выскользнула тихая малорослая тень…

Отец Амвросий принял кару свою со смирением. Да, Господь лишил его речи, лишил права