Вальтер Скотт. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 4 - Вальтер Скотт

   —      О Кадди, мальчик мой, что станет со мною, если они сгубят тебя! — воскликнула старая Моз, не зная, о чем следует заботиться больше: о спасении души своего сына или о спасении его тела. — Но только помни, дитятко мое ненаглядное, что ты сражался за веру, и не допусти, чтобы страх утратить здешнюю жизнь заставил тебя отречься от твоей благочестивой борьбы.

   —      Та, та, та, матушка, — отвечал Кадди, — сражался я более чем достаточно, с меня довольно, и, говоря по правде, я устал от этого дела. Навидался я всякого оружия и всяких доспехов: и мушкетов, и пистолетов, и курток из буйволовой кожи, и разного снаряжения, и ничего я так не хочу, как снова взяться за плуг. Не знаю, что могло бы заставить человека сражаться (то есть, если он не рассердится), разве что страх, что тебя вздернут или убьют, если ты повернешься спиной.

   —     Но дорогой мой Кадди, — продолжала настаивать Моз, — а твои брачные одежды? Ах, медовый мой, не оскверни своих брачных одежд!

   —     Послушайте, матушка, разве вам невдомек, что меня дожидаются? За меня не тревожьтесь — я знаю получше вашего, что надобно делать, потому что вы несете что-то о браке, а дело идет о том, чтобы не попасть в петлю.

   Сказав это, он вырвался из материнских объятий и попросил солдат, которые были к нему приставлены, доставить его возможно скорее в совет. Клеверхауз и Мортон и без того уже его ожидали.

Глава XXXVI

Мой край родной, прощай!

                     Лорд Байрон

   Тайный совет Шотландии, со времени объединения королевств практически ставший верховным судилищем этой страны, являясь вместе с тем и высшим органом исполнительной власти, собрался в старинном готическом зале, примыкающем к зданию парламента в Эдинбурге. Когда генерал Грэм вошел в этот зал и занял свое место за столом среди членов совета, все было готово к открытию заседания.

   —      Сегодня вы доставили нам, генерал, немало дичи, — сказал председательствовавший в совете важный сановник. — Здесь и трус, чтобы признаться во всем, здесь и задорный боевой петушок, который будет отчаянно защищаться, а как, генерал, прикажете называть третьего?

   —      Отбрасывая иносказания, я попросил бы вашу светлость назвать его человеком, в котором я лично принимаю участие.

   —      И вдобавок — вигом? — заметил сановник, высовывая кончик языка, слишком большого, чтобы помещаться во рту, и скривив свое грубое, отталкивающее лицо в усмешке, которая как нельзя больше к нему подходила.

  —      Если ваша светлость на этом настаивает, то и вигом, каковым ваша светлость также изволили быть в тысяча шестьсот сорок первом году, — сказал Клеверхауз с обычной для него невозмутимой учтивостью.

   —      Ага, герцог, попались! — пошутил один из членов совета.

   —      Да, да... — ответил герцог смеясь. — Впрочем, после Драмклога с нашим генералом нельзя разговаривать. Ну что же, начнем, пожалуй. Введите арестованных, а вы, господин секретарь, огласите протокол.

   Секретарь прочитал документ, в котором говорилось, что генерал Грэм Клеверхауз и лорд Эвендел берут на себя поручительство в том, что Генри Мортон-младший из Милнвуда уедет за границу и будет оставаться в чужих краях до тех пор, пока не последует изъявление воли его величества, принимая во внимание, что вышепоименованный Генри Мортон принимал участие в последнем восстании. В случае нарушения названным Генри Мортоном вышеозначенного условия его поручители уплачивают по десяти тысяч мерков, а сам виновный подлежит смертной казни.

   —      Принимаете ли вы на этих условиях королевскую милость, мистер Мортон? — спросил герцог Лодердейл, председательствовавший в совете.

   —      Мне ничего иного не остается, милорд, — ответил Мортон.

   —      В таком случае потрудитесь подписать протокол.

   Мортон молча подписал протокол, хорошо понимая, что с ним поступили исключительно мягко, если учесть обстоятельства его дела.

   Мак-Брайёр, которого в этот самый момент внесли привязанным к стулу, так как от слабости он не мог стоять на ногах, увидев, что Мортон ставит свою подпись под какой-то бумагой, решил, что это акт отречения.

   —      Он довершил свою измену нашему делу, он признал бренную власть земного тирана! — воскликнул он, тяжко вздыхая. — Закатившаяся звезда! Закатившаяся звезда!

   —      Помолчите, сударь, — сказал герцог, — и приберегите дыхание, чтобы дуть на собственную похлебку; вы ее найдете чертовски горячей, обещаю вам. Позвать сюда того парня, в котором есть, как кажется, крупица здравого смысла. Перескочит канаву одна овца — за ней пойдут и другие.

   Ввели Кадди; он не был связан, но его сопровождали два стражника с алебардами. Кадди подвели к столу, рядом с которым сидел Эфраим Мак-Брайер. В умоляющем взгляде бедного парня, устремленном на сидящих за судейским столом, можно было прочитать ужас, внушаемый ему могущественными людьми, пред которыми он предстал, сострадание к товарищам но несчастью и страх перед грозившим ему наказанием. Неуклюже, по-деревенски, он отвесил множество подобострастных поклонов и замер в ожидании грозившей обрушиться на него бури.

   —      Находились ли вы на поле сражения у Босуэл-бриджа? — последовал первый вопрос, прогремевший в его ушах.

   Кадди собрался было отвечать отрицательно, но, подумав немного, сообразил, что если он будет изобличен во лжи, то это обойдется ему, пожалуй, недешево; поэтому он с чисто каледонской уклончивостью ответил:

   —      Не могу сказать точно, может и был.

   —      Отвечай прямо, мошенник, был или не был? Ты же знаешь, что был.

   —      Не мне возражать вашей светлости, — ответил на это Кадди.

   —      Я спрашиваю еще раз, были ли вы у Босуэл-бриджа? Да или нет? — сказал герцог, теряя терпение.

   —      Дорогой сэр, — продолжал упорствовать Кадди, — разве удержишь в памяти, где ты побывал за свою жизнь?

   —      Говори, негодяй! — вскричал генерал Дэлзэл.— Или я вышибу тебе зубы эфесом вот этой шпаги! Неужели ты думаешь, что мы будем топтаться на одном месте, хитрить и возиться с тобой полный день, как борзые, выслеживающие зайца?[48]

   —     Когда так, — сказал Кадди, — раз вам хочется этого, пишите: я не отрицаю, что побывал в этом месте.

   —     Итак, — сказал герцог, — как вы считаете, является ли участие в этой битве государственным преступлением?

   —     Как же мне высказать свое мнение, сударь,— ответил осмотрительный пленник, — если дело идет о том, быть ли мне вздернутым или нет? Но не думаю, чтобы это было хоть чуточку лучше.

   —     Лучше, чем что?

   —     Чем преступление, как изволит называть ваша светлость, — ответил Кадди.

   —     Вот это называется говорить дело, — заявил его светлость. — Были бы вы довольны, если бы король даровал вам милость и прощение за ваше участие в мятеже при условии, что отныне вы станете посещать церковь и молиться за короля?

   —     С удовольствием, сэр, — ответил не слишком твердый в своих убеждениях Кадди, — и готов выпить в придачу за его здоровье, если эль будет хороший.

   —     Каков! — заметил герцог. — Вот это малый сговорчивый. Что же довело тебя до этой беды, приятель?

   —     Дурной пример, сэр, — отвечал Кадди, — и еще виновата, с позволения вашей светлости, моя старая, выжившая из ума матушка.

   —     Ну, бог с тобою, приятель, — ответил на это герцог, — остерегайся в будущем дурного совета. Мне сдается, что ты не таков, чтобы изменить по собственному почину. Записать в протокол, что он освобождается от наказания. Поднесите поближе этого негодяя на стуле.

   Мак-Брайера перенесли на то место, где обычно ставили подсудимых для допроса.

   —      Находились ли вы на поле сражения у Босуэл-бриджа? — последовал тот же вопрос, что был задан и Кадди.

   —      Находился, — ответил пленник смелым и решительным тоном.

   —      Вы были вооружены?

   —      Нет, не был, я присутствовал в качестве проповедника слова божия, чтобы ободрять тех, кто обнажил меч в защиту дела господня.

   —      Иными словами, чтобы помогать мятежникам и их подстрекать? — спросил герцог.

   —      Ты сказал истинно, — ответил на это пленник.

   —      Хорошо, — продолжал допрашивающий. — Нам желательно знать, видели ли вы среди мятежников Джона Белфура Берли? Вы его, надо полагать, знаете?

   —      Возношу свою благодарность господу, что знаю его, — ответил Мак-Брайер, — он ревностный и истинно верующий христианин.

   —      А где и когда вы видели в последний раз эту благочестивую личность? — последовал новый вопрос.