Крах волшебного королевства. Красная лисица - Карл Хайесен

расслаблен, потому что составленный план был оценен и одобрен им самим. Маленький, одинокий и изголодавшийся по действию, на которое решился, он инертно развалился на мягких подушках лицом к холодному и жесткому стеклу окна. Он не видел ничего, что было за окном, за пределами уютного купе несущегося вперед поезда.

День в Пескаре обещал быть жарким и окутанным пеленой дымки от моря, шумным и пыльным от проезжающих машин и шагов тысяч людей, которые приезжали, чтобы поджариваться на тонкой полоске песка между дорожкой для прогулок и водой. Лавка будет открыта, и его отец будет улещивать покупательниц. Возможно, отец к этому времени уже узнает о своем мальчике. Возможно, к родителям придет полиция, они будут смущены, будут извиняться, потому его родители — уважаемые граждане. Отец будет его проклинать, мать плакать в платок. Интересно, закроют ли они лавку, если придет полиция и объявит со всей серьезностью и торжественностью, что маленький Джанкарло — член НАП и живет втайне с самой опасной женщиной в стране? Они его возненавидят. И мощная скала их ненависти будет основана на непонимании, колоссальном отсутствии понимания, почему он выбрал этот путь.

Глупые, мелкие, незначительные жалкие блохи. Джанкарло прокручивал эти слова в мозгу, пробовал их на язык. Пресмыкающиеся перед насквозь прогнившей и изжившей себя системой, всегда готовые подчиниться ей, ее покорные слуги.

Они сжимаются от страха за фасадом из ложных понятий. Он с гневом вспоминал свадьбу старшего брата. Набриолиненные волосы и фимиам, бормотанье дряхлого священника, прием в отеле на берегу моря, который был не по карману ни родителям жениха, ни родителям невесты. Новые костюмы и модная стрижка мужчин, новые платья дам и драгоценности, вынутые ради такого случая из сейфа. Демонстрация расточительства и обмана. Поэтому Джанкарло ушел рано, бродил по вечернему городу, потом заперся в комнате и лежал в темноте до тех пор, пока отец не начал барабанить в дверь и орать о том, что он нанес оскорбление теткам, кузинам и друзьям. Джанкарло презирал отца за это, презирал его за этот пояс целомудрия конформизма. Противостоять им было потребностью нормального человека. Ежегодно им надо было добиться, чтобы к ним в гости пришел мэр, чтобы в лавку хоть раз зашел епископ, а после мессы в апреле их новенький сверкающий «БМВ» должен был благословить священник, за что получал вознаграждение. Они подтягивались, сцепляли на животе руки, повлажневшие от волнения, когда кто-нибудь из городских властей навещал их, чтобы обеспечить себе их голоса. Обычно это было развращенное маленькое пресмыкающееся, запускавшее рук в кассу существо, а они встречали его как Иисуса Сладчайшего. Их отношения уже нельзя было исправить. Нельзя подштопать и починить.

Юноша шептал свои оскорбления, иногда вслух, иногда беззвучно, выпуская пар, как спортсмены сгоняют вес с помощью бега. И потому остальную часть путешествия, в эти ранние часы утра, он чувствовал себя успокоенным и расслабившимся. Это было общество круговой поруки, кумовства, это были те, кого его отец знал по бизнесу, те, с кем вместе он ходил в школу, кто оказал ему когда-то услугу, показал ему путь к успеху, когда он был еще мальчиком. Это было общество «бустарелле» — взяточников — он помнил маленькие конверты со старыми банкнотами, которые разглаживались и с мурлыканьем передавались, проделывая путь в ратушу. Это было общество увиливания: общество неприятия долга по отношению к слабым, эгоизма и самосохранения. Это было их общество, и он поклялся, что порвет с ним навсегда, и связующая сила родной крови была недостаточна, чтобы повлиять на его решимость.

Поезд продолжал катиться по рельсам. Неаполь остался позади.

Юноша, который, совершив убийство, не считал это чем-то особенным, который иногда улыбался, иногда смеялся, у которого не было спутника, Джанкарло Баттистини приближался к Реджио.

* * *

Крики уборщицы разнеслись по всей лестничной клетке. Эти крики заставили дневного портье пансиона взобраться по ступенькам настолько быстро, насколько позволяли его возраст и немощь. Когда он, задыхаясь, оказался на площадке верхнего этажа, женщина все еще стояла, склонившись к замочной скважине, — чистые сложенные простыни лежали у ее ног на полу. В одной руке она держала ведро, в другой метлу. Он выудил из кармана ключ, открыл дверь, бросил беглый взгляд, забормотал молитву и оттолкнул женщину от двери. Потом снова запер комнату на ключ и, ничего не объясняя, заспешил вниз по лестнице поставить в известность владельцев пансиона и власти.

Карабинеры прибыли, сопровождаемые воплями сирен, выбежали из машины, оставив свою синюю мигалку включенной, пробежали через холл, грохоча тяжелыми сапогами, промчались по лестнице мимо открытых дверей тех, кого они разбудили и у кого вызвали изумление своим вторжением.

Одного взгляда невооруженным глазом на разнесенную голову и пятна крови было достаточно, чтобы убедить фельдфебеля, что надежды на спасение жизни не было никакой. Он послал одного из своих подчиненных в машину радировать с просьбой о подмоге, другому дал приказание стоять у двери и не допускать, чтобы на лестничной площадке собралась толпа из торговцев, солдат в отпуске, ожидавших более поздних дневных поездов, и проституток, составивших им компанию ночью. К тому времени, когда фельдфебель нашел документы убитого, раздалось завывание сирен, предупреждавших всех, кто слышал, о возможных дальнейших неприятностях…

Внизу на улице было еще одно сборище, причем некоторые лица выражали сострадание. Среди них стоял и дневной портье, человек, который приобрел большую популярность благодаря тому, что он всем рассказывал, что видел.

* * *

Синий лимузин «фиат-132» провез Арчи Карпентера от «Интернейшнл Кемикл Холдингз» по старым выбитым мостовым центральной части Рима, хранившим до сих пор некоторые следы прежнего достоинства, к впечатляющей арке центрального входа в Квестуру. Как огромный ублюдский музей, подумал он. Здесь больше церквей на квадратный ярд, чем в любом другом известном ему месте: дюжины куполов. Всюду следы истории — в рынках, лавках, даже в женских лицах и фигурах — чертовское, фантастическое место. Непоколебимый, источающий шик — он это чувствовал, и в то же время грязный, зловонный. Мудрость и роскошь — грязь и зловоние. Женщины в летних платьях стоимостью в несколько сотен фунтов, пробирающиеся между мешками с отбросами, собаки, подыхающие прямо на мостовых главной улицы. Никогда и нигде он не видел ничего подобного. А теперь вот это место, штаб-квартира полиции города, огромное серое каменное здание, громада, покрытая голубиным пометом. Обмякший флаг, который отказывался держаться на шесте.

Он назвал клерку за конторкой у входной двери имя Карбони и показал свое удостоверение, где стояло его собственное имя. Он вынужден был это сделать, потому что, как только