Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Семенов Юлиан Семенович

– Не знаю, вправе ли я об этом говорить. Но это, как говорит сегодня молодежь, – БДТ. «Было до тебя…» Между Леоном Игоревичем и вашей будущей супругой существовали, как бы вам сказать, романтические отношения. По этой причине он отказался выполнить мое приказание. Это был первый отказ с его стороны, и я его понял… Конечно, было жестоко давать ему такое поручение… Признаюсь, меня очень встревожило, что Карина засветилась в ФСК. Это не МВД, где у меня все схвачено. Вы своим звонком доставили нам немало треволнений. И тогда убрать Карину вызвался Радик. О, в этом тщедушном тельце живет дух отчаянного храбреца. Камикадзе! Он всегда брался за невыполнимые вещи… Впрочем, та операция была не самым головокружительным его делом. Он вытворял и не такое…

А костюм паука-птицееда он придумал сам. Люди боятся пауков и всяких насекомых… Физически с ним легко справиться. Безногий карлик. Тьфу. Ногой отшвырнул. Но когда на вас движется мохноногое страшилище… О! Испугать – победить.

Радик бесстрашен. Я не могу рассказать вам всего, но поверьте, мое дело обязано его бесстрашию в некоторых весьма роковых моментах.

И упаси вас, Господь, чем-нибудь обидеть этого человека!

Герман Бариевич обстоятельно выбил трубку о череп бренного врага.

– Идемте, я проведу вас к Карине. Для нее будет потрясающий сюрприз.

– А мой…

– Ваш человек накормлен и отдыхает. Его судьба, так же как и ваша, будет зависеть от вашего решения. Надеюсь, это столь очевидно, что вы не воспринимаете как шантаж?

– Очевиднее некуда.

– Не будем терять времени.

Они поднялись, и Герман Бариевич провел его на второй этаж.

– Левая дверь. Там у меня – кунацкая. Комната для друзей.

Сердце билось в ритме румбы. Собравшись с духом, Еремеев переступил порог и прикрыл за собой мягкую обитую с обеих сторон дверь.

Карина в своем любимом черном кимоно сидела в плетеном кресле перед фальшивым окном-экраном.

– Добрый вечер, пани Табуранская.

Она встала, изумленно хлопая тяжелыми от туши ресницами, села, потом еще раз встала, подошла к Еремееву и недоверчиво пробежала руками по его лбу и щекам.

– Вечер добрый, пан капитан…

Так они здоровались там, в Севастополе… Он поцеловал ее под пушистый завиток за ухом. Она уткнулась подбородком в плечо.

– Ты почему сбежала?

Она вдруг вырвалась, упала в кресло, стукнула себя кулаками по выскользнувшим из-под кимоно коленям и рыдающе вскрикнула:

– Я не знаю, не знаю, не знаю!!! Это было как наваждение! Я прослушала ту кассету, и вдруг стало страшно, как тогда, когда выбежал этот паук…

Она спрятала лицо в ладони, и волосы ссыпались роскошным водопадом на руки и колени. Он присел рядом, обнял и стал водить пальцем по голой коленке, сдвигая, сбрасывая с нее черный шелк восточного одеяния и пряди волос.

– Как там Дельфик?

– Зажило все как на собаке…

Они говорили друг другу обыденные, ничем не примечательные слова, но за каждым из них крылась бездна невысказанной нежности, и только они это чувствовали, и только они понимали глубинный смысл этих самых расхожих будничных фраз. Так из чужих – латинских – букв на международном телеграфе – складываются родные слова…

Он не раз замечал, как менялось в ее присутствии его зрение. Все, на что падал взгляд, становилось вдруг преувеличенно важным и очень непростым, значимым, наполненным щемяще-тревожным чувством, как будто все окружавшее их в эту минуту – дома, улица, люди, стены, столы, пепельницы, разбросанные вещи – тайно или явно приобщались к ним, соучаствовали с ними в их прекрасной и тревожной игре.

Многие женщины отдавали ему свое тело. Он был в том возрасте, когда ровесницы уже переставали волновать мужское воображение. Может быть, поэтому Карина, ее тело, по-детски розовое и смугловато-зрелое одновременно, с его звериной тайной женской плоти, ввергало его в приступы исступленной, безрассудной, всепожирающей страсти. Подобной ночи, проведенной почти что на эшафоте, ему не довелось испытать даже в Афгане. Он так и не решил, что скажет Гербарию завтра, и потому каждая клеточка его тела прощалась с жизнью и молила о ней. При мысли о том, что завтра его оскобленный костяк будет дергаться в бассейне с пираньями, что он, Олег Еремеев, просыплется в черный пакет струйкой костной муки, в жилах его закипела кровь, и он торопился отлить в изложнице ее тела свое подобие… Никогда еще в черных стенах белого коттеджа, в мрачном царстве Танатоса, не бушевал так обреченный Эрос.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

С тихим стоном она приняла его последний дар и, счастливо обессиленная, уснула.

…Под утро она проснулась от нежных толчков набухающей плоти мужа (мужа! – она не сомневалась в том больше), потянулась, прогнулась и со сладким вздохом впустила его в свое грешное лоно, и закачалась, задергалась, задрожала в древнем танце Наколотой Бабочки…

Глава шестая. Знак Вишну

Завтракали на веранде вчетвером – Герман Бариевич в серо-серебристом спортивном костюме, с розовыми, после бритья с омолаживающим компрессом, щеками, насупленный Леон в точно таком же тренике, Карина в белом открытом платье, свежая, душистая, со скромно собранными волосами, и Еремеев с темными кругами под глазами, отрешенный и опустошенный… Дико хотелось есть, и он воздвиг на своей тарелке небольшой эверестик из салата оливье.

– Рекомендую, – делился своим германским опытом Гербарий, – красную икру выкладывать на бутерброд с креветочным маслом и прикрывать сверху папоротником-орлятником. Японцы наверняка бы сделали из этого какую-нибудь гастрономическую икебану, а китайцы придумали бы поэтическое название. Что-нибудь вроде – Яйца Морского Дракона на Отмели в Лунную Ночь… Очень люблю китайцев! В них потрясающим образом сочетается поэтика и практицизм, как в немцах сентиментальность и жестокость… Нам нужно всем хотя бы на время стать китайцами.

– И немцами, – мрачно усмехнулся Леон.

Чуть позже к столу подкатила сверкающая хромом инвалидная электроколяска, управляемая гномиком в миниатюрной черной тройке и крохотном карминном галстучке, который пришелся бы в пору иной кукле.

– Знакомьтесь, – представил его Гербарий Еремееву. – Это Радий Григорьевич Матвеев – генеральный директор агрофирмы «Радон», у которой мы арендуем и этот домик, и часть территории…

Еремеев с легкой оторопью пожал сухонькую мартышью лапку двумя пальцами, иначе ладонь бы его поглотила ручонку генерального директора до локтя.

– Вот ваш контракт! – Радий Григорьевич вытащил из правого подлокотника чудо-кресла только что отпечатанный на лазерном принтере договор. – Я правильно указал вашу должность – «референт начальника службы безопасности»?

– Правильно, – кивнул за Еремеева Гербарий. – Ознакомьтесь внимательно.

Все притихли. Еремеев рассеянно пробегал глазами по печатным строчкам, почти не вникая в текст.

– У вас, мой дорогой, два выхода, – подбодрил его Гербарий, – либо узнать тайну бетапротеина, либо… самому им стать.

Еремеев поймал умоляющий взгляд Карины…

Где-то над Сенежем грохотнул сухой – без дождя – гром, отзвук последней грозы уходящего лета.

Он подписал одним росчерком – так стремительно, чтобы вдруг не передумать, нажимают спуск пистолета, приставленного к виску…

«Господи, неужели я продал душу дьяволу?»

Небо молчало. Зато Герман Бариевич захлопал в ладоши и закричал:

– Браво! Браво! Шампанского сюда и побольше, посуше, похолоднее!

Шипящее шампанское в бокалах, как всегда, издавало шум морских раковин. Карина, счастливо сияя, грела бокал о щеку. Леон нервно разминал пальцы на стеклянной ножке, что совсем не укрылось от взгляда шефа.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Вот что, мальчики, – положил он руки на плечи Еремеева и Леонкавалло, – вы доставили друг другу немало неприятных минут. Особенно после того, как Олег с замечательным отчеством Орестович дико порезвился в твоей холостяцкой квартирке. Но вас столкнуло лбами наше общее дело, и оно же вас примирит. Леонид Игоревич возглавит нашу общую внешнюю безопасность, а Олег Орестович, вооруженный своим незаурядным служебным, да и житейским опытом, подскажет, подправит, посоветует, как лучше избежать неприятностей.