Угрозы России. Точка невозврата - Сергей Кара-Мурза

«Бархатные» и «цветные» революции не могут быть описаны в подобных понятиях (взятых в основном из теорий революции Маркса и Ленина). Даже Грамши задал лишь методологическую канву для их понимания. В социокультурном плане это революции постмодерна, генетически связанные с революцией 1968 года во Франции (и многое воспринявшие у фашизма).

Главное заключается не в каких-то отдельных аспектах этого явления, а в том, что оно представляет собой совершенно новую, незнакомую власти систему.

« БАРХАТНЫЕ » РЕВОЛЮЦИИ КАК ПРОДУКТ ПОСТМОДЕРНА

Принято говорить, что «бархатные» революции – продукт эпохи постмодерна. Что это значит?

Революции эпохи модерна – как буржуазные, так и антибуржуазные – вызревали на основе рациональности Просвещения. Язык и проблематика Просвещения задавали ту матрицу, на которой вырастали представления о мире и обществе, о правах и справедливости, о власти и способах ее свержения, о компромиссах и войне групп и классов. Под доктринами революций был тот или иной центральный текст, корнями уходящий в ту или иную мировую религию. Революционные силы могли объединяться или раскалываться в связи с трактовкой этого текста (например, «Капитала» Маркса), но все это происходило в определенной системе координат, установки и вектор устремлений партий и фракций можно было соотнести с достаточно жесткими утверждениями почти научного типа.

Постмодерн разрушил эти матрицы и главные центральные тексты, произвел, как говорят, их деконструкцию. Проблема истины или правильности понимания аксиом и формул исчезла, исчезли и сами аксиомы, они не складываются в системы. Цели и аргументы могут полностью игнорировать причинно-следственные связи и даже быть совершенно абсурдными. Этот переход был на индивидуальном уровне ознаменован всплеском немотивированных преступлений, так что категории юриспруденции, возникшей как продукт Просвещения, зачастую просто неадекватны природе социальных патологий. На коллективном уровне мы наблюдаем всплеск немотивированных конфликтов, вспышек насилия, бессмысленных бунтов.

Произошедшие на наших глазах «цветные» революции просто не могут быть истолкованы в привычной логике разрешения социальных противоречий. Политологи с Украины с удивлением писали об этом в 2005 году: «Ни одна из победивших революций не дала ответа на вопрос о коренных объективных причинах случившегося. А главное, о смысле и содержании ознаменованной этими революциями новой эпохи. После революций-то что? Ни от свергнутых и воцарившихся властей, ни со стороны уличных мятежников, которые явно заявили о себе как об активной оппозиционной политической силе, до сих пор ничего вразумительного на этот счет не прозвучало» [263].

Еще радикальнее проблемы социальных противоречий были вычищены из риторики революций «арабской весны» 2011 года. Ливию, в которой населению были обеспечены небывало высокие для большинства арабских стран социальные стандарты, разбомбили и разорили с нелепым поводом – Каддафи слишком долго засиделся во власти. В продолжающихся уже почти год волнениях с требованиями отставки Башара Асада (молодого образованного президента, сравнительно недавно избранного) не было ни одного требования социального типа, как и вообще никакого рационального аргумента.

Особенностью политической жизни конца XX века стало освоение политиками и власти, и оппозиции, уголовного мышления в его крайнем выражении «беспредела» – мышления с полным нарушением и смешением всех норм. Всего за несколько последних лет мы видели в разных частях мира заговоры и интриги немыслимой конфигурации, многослойные и «отрицающие» друг друга. Мы видим резкое ослабление национального государства и приватизацию насилия – использование насилия негосударственными структурами или целыми частными армиями. Зачастую уже государство втягивается в политические спектакли с применением насилия, поставленные теневыми режиссерами (как в случае терроризма).

Возникли новые технологические средства, позволяющие охватить интенсивной пропагандой миллионы людей одновременно. Возникли и организации, способные ставить невероятные ранее по масштабам политические спектакли – ив виде массовых действ и зрелищ, и в виде кровавых провокаций. Появились странные виды искусства, сильно действующие на психику (например, перформанс, превращение куска обыденной реальности в спектакль).

Все это вместе означало переход в новую эру – постмодерн, с совершенно новыми, непривычными этическими и эстетическими нормами. Постмодернизм – это радикальный отказ от норм Просвещения, от классической логики и рационализма. Это стиль, в котором «все дозволено», «апофеоз беспочвенности». Здесь нет понятия истины, а есть лишь суждения, конструирующие любое множество реальностей.

Этот переход накладывается на более широкий фон антимодерна – отрицания норм рационального сознания, норм Просвещения, возврат к архаическим ритуалам и символам (эта сторона была сильно развита в фашизме). Что это означает в политической тактике? Прежде всего, постоянные разрывы непрерывности. Действия с огромным «перебором», которых никак не ожидаешь. Человек не может воспринимать их как реальность и потому не может на них действенно реагировать – он парализован. Можно вспомнить танковый расстрел Дома Советов в 1993 г. – тогда и подумать не могли, что устроят такое в Москве.

В известном смысле постмодерн стирает саму грань между революцией и реакцией. Постмодернистский характер политических технологий, применяемых при «демократизации» государств переходного типа, проявляется в разных признаках архаизации общественных процессов. Одним из таких проявлений стал политический луддизм, который был применен в ходе «оранжевой» революции на Украине и немало удивил наблюдателей. На политической повестке дня оказались не вопросы борьбы за власть, а борьбы с властью. Ранее он был присущ «слаборазвитым» странах и трудно было ожидать, что он так органично впишется в политические технологии страны с все еще высокообразованным населением.

Речь идет о том, что политическая сила, которая представляет себя как оппозицию существующей власти, демонстративно препятствует работе власти вообще – борется не против конкретной политики власти, а отвергает ее как институт, образно говоря, разрушает машину государства. По свидетельству наблюдателей, для выборов в Южной Азии (Шри Ланка, Индия, Бангладеш) было характерно, «что протестующие толпы людей нападают на правительственные здания и уничтожают их и государственное имущество, парализуя общественные учреждения и службы, то есть тот самый общественный капитал и инфраструктуру, которые созданы для их обслуживания».

Страны «советского блока» не стали бы колыбелью «бархатных» революций, если бы образованный слой этих стран не воспринял мышления постмодерна. Вот описания человека времени «бархатных» революций: «Восточноевропейское общество первым дало миру образец «человека постмодерна», опередив Запад, который двигался к той же цели иным путем… Оппозицию коммунистическому режиму в Польше, как впоследствии и в других странах региона, составляли не конкретные социальные силы и не интересы отдельных групп общества, а эмоционально окрашенные идеалы и ценности. Приоритет ценностей над интересами отличает человека традиционного общества, как до известной степени и общества постмодерна, от материалистически и рационалистически ориентированного человека эпохи модерна» [72].

Умами интеллигенции и рабочих во время «бархатных» революций в странах Восточной Европы овладели иррациональные установки, которых не ожидали в стране, пережившей интенсивную модернизацию. Люди ломали структуры надежно развивавшегося общества и расчищали дорогу капитализму, вовсе того не желая. Польские социологи пишут об этом явлении: «Противостояние имело неотрадиционалистский, ценностносимволический характер («мы и они»), было овеяно ореолом героико-романтическим – религиозным и патриотическим. «Нематериалистическим» был сам феномен «Солидарности», появившийся и исчезнувший… Он активизировал массы, придав политический смысл чисто моральным категориям, близким и понятным «простому» человеку – таким, как «борьба добра со злом»»(цит. в [72]).

РЕВОЛЮЦИИ КАК СПЕКТАКЛЬ

Западные философы, изучающие современность, говорят о возникновении общества спектакля. Мы, простые люди, стали как бы зрителями, затаив дыхание наблюдающими за сложными поворотами захватывающего спектакля. А сцена – весь мир, невидимый режиссер и нас втягивает в массовки, а артисты спускаются со сцены в зал. И мы уже теряем ощущение реальности, перестаем понимать, где игра актеров, а где реальная жизнь.