Дом Морганов. Американская банковская династия и расцвет современных финансов - Рон Черноу

в том, чтобы люди перестали следить за бегущей строкой, слушать радио, пить бутлегерский джин и танцевать под джаз... и вернулись к старой экономике и процветанию, основанному на экономии и труде". Подобные высказывания напоминали пуритан, наказывающих нечестивцев. Министр финансов Эндрю Меллон, уклонившийся от руководящей роли после краха, теперь говорил о спаде: "Он вычистит гниль из системы. Люди будут больше работать, жить более нравственной жизнью". Кейнс, однако, предупреждал, что такая жесткая экономия только углубит депрессию.

Многие из тех, кто озвучивал эти успокаивающие заявления, жили за счет богатства 1920-х годов. Хотя партнеры Morgan понесли огромные убытки, они все равно могли похвастаться богатством неприличных размеров. На Рождество 1928 года каждый партнер получил бонус в размере 1 млн. долл. В 1929 г. сын Джека Джуниус переехал в Salutation, сорокакомнатный каменный особняк на острове рядом с островным поместьем отца. В то время как в октябре биржевые брокеры прыгали со строительных уступов, рабочие в Бате, штат Мэн, спешили завершить строительство Corsair IV, шеститысячесильной яхты длиной 343 фута и валовой вместимостью 2 181. Считающаяся самой большой частной яхтой всех времен и народов, плавучий дворец с лифтами, балочными потолками, панелями из индийского тика, креслами из красного дерева и каминами, она требовала более пятидесяти человек экипажа и обошлась Джеку примерно в 2,5 млн. долларов. При всей своей огромной стоимости эта сумма составляла лишь половину годового дохода, который Джек брал в банке в конце 1920-х годов.

Джек Морган провел Рождество 1929 года со своими пятнадцатью внуками в Матиникок-Пойнт, и это было теплое, счастливое время. "Оно ничем так не напоминало семейства свиней, которые я видел на ферме", - говорит он. В новом году он с нетерпением ждал круиза в Палестину со своим другом доктором Космо Лангом, архиепископом Кентерберийским.

Послекризисное затишье на Уолл-стрит было терпимым потому, что политическая реакция еще не набрала силу. Никто еще не требовал радикальной перестройки системы. В декабре того года, узнав о предполагаемом сокращении штата Американского музея естественной истории, Джек покрыл дефицит бюджета; щедрость богатых людей все еще что-то значила. Однако вскоре депрессия приведет к тому, что народная ярость против банкиров будет бушевать долгие годы.

Возможно, в 1929 году у Уолл-стрит было больше оправданий для самоуспокоенности после краха, чем в 1987 году. Америка могла похвастаться профицитом торгового и бюджетного баланса и завершала самое триумфальное экономическое десятилетие в своей истории. В мировой экономике она была восходящей державой и ведущей страной-кредитором. J. P. Morgan and Company была настолько богата деньгами, что в конце 1920-х годов делала крупные подарки своим менее удачливым лондонским и парижским партнерам. Эпохе можно простить некоторую гордыню.

Спекулятивные настроения исчезли не сразу. Те, у кого были деньги, кто бросился покупать акции, поначалу были оправданы: к началу 1930 г. рынок восстановил значительную часть утраченных позиций. Люди заговорили о небольшом "бычьем" рынке. Инвестиции в бизнес росли, что сопровождалось ростом продаж автомобилей и домов. 7 марта 1930 г. президент Гувер провозгласил: "Все указывает на то, что худшие последствия краха для безработицы пройдут в течение следующих шестидесяти дней".

Однако в апреле началось падение фондового рынка, которое продолжалось в мае и июне с каждым новым выражением надежды со стороны Гувера. В отличие от впечатляющего падения в октябре предыдущего года, падение цен было небольшим и устойчивым, но неумолимым. В середине 1932 г. рынок достиг дна на уровне одной десятой от пика сентября 1929 г. Таким образом, в долгосрочной перспективе "болваны", в ужасе продававшие акции после краха, оказались в выигрыше по сравнению с ловкими трейдерами, искавшими выгодные сделки.

Мы никогда не узнаем, могло ли разумное управление экономикой предотвратить Великую депрессию. Но два события привели к страшному, нисходящему движению. 17 июня 1930 г., игнорируя рекомендации более тысячи американских экономистов, президент Гувер взял в руки шесть золотых ручек и подписал закон о тарифах Хоули-Смута. Его высокие тарифы должны были составить более половины стоимости некоторых импортных товаров. За день до подписания Гувером этого закона фондовый рынок, находясь в нервном ожидании, пережил худший день со времен "трагического вторника".

Дом Морганов, являвшийся одним из основных спонсоров иностранных займов, был, естественно, встревожен. Если должники не смогут экспортировать товары в США, то как они смогут зарабатывать валюту и расплачиваться по кредитам? "Я чуть ли не на коленях умолял Герберта Гувера наложить вето на бессмысленный тариф Хоули-Смута", - заявил Ламонт. Вскоре он назвал мировую торговую систему психиатрической лечебницей. Самый международный банк Америки с тревогой наблюдал за ростом нового экономического национализма. Он должен был разрушить структуру свободной торговли и свободного движения капитала, которую Дом Морганов вместе с Монтагу Норманом и Беном Стронгом с таким трудом создал в двадцатые годы. В течение двух лет два десятка стран ответят на тарифы Хоули-Смута повышением собственных тарифов и сокращением американского импорта. Началась эпоха экономики "нищего соседа".

Вторую большую ошибку в середине 1930 г. совершило Федеральное резервное управление в Вашингтоне: оно прекратило либеральное предоставление кредитов и сократило денежную массу. Это было сделано в рамках попытки обуздать ФРС Нью-Йорка и прекратить ее закулисную дипломатию с европейскими министерствами. Министр финансов Эндрю Меллон хотел повысить процентные ставки, чтобы остановить поток золота в Европу. Многие в ФРС рассматривали жесткую экономию как горькое, но необходимое лекарство. "Последствия такого экономического дебоша неизбежны", - сказал глава ФРС Филадельфии. "Можно ли их исправить и устранить с помощью дешевых денег? Мы не верим, что это возможно". Ко второй половине 1930 г. послекризисное затишье сошло на нет. Осенью того же года Гувер пожаловался Ламонту на "медвежьи набеги", "короткие продажи" и другие непатриотичные посягательства на национальную гордость. Следующий год стал худшим в истории фондового рынка.

Хотя после краха 1929 года ФРС взяла на себя ответственность за здоровье всей финансовой системы, Дом Моргана по-прежнему играл роль в конкретных, более мелких кризисах. У ФРС не было обязательств по спасению отдельных лиц, банков или компаний; ее заботы носили более общий характер. Последствия краха многое показали о приоритетах Моргана. Заявляя, что представляет интересы общества, компания на самом деле представляла интересы своих клиентов, приятелей и коллег-банкиров. Отчасти ее власть всегда была обусловлена верностью друзьям с Уолл-стрит, щедростью в предоставлении кредитов банкирам и другим финансовым компаниям. Это было наглядно продемонстрировано после краха.

Возьмем, к примеру, случай с Чарльзом Э. Митчеллом, председателем правления National City Bank. Перед самым крахом Митчелл организовал сделку по слиянию с Corn Exchange; в случае успеха он получил бы самый крупный банк в