Дом Морганов. Американская банковская династия и расцвет современных финансов - Рон Черноу

мировой кредитный кризис". Позже он возложил на них непосредственную ответственность за Депрессию. Следует напомнить, что Джек Морган и другие сотрудники 23 Wall выступали за возвращение Англии к золоту в 1925 г., но только при условии, что Монти повысит ставки, а не Бен их понизит.

Бенджамин Стронг не дожил до катастрофы. Он прошел через череду адских болезней - туберкулез, грипп, пневмония, опоясывающий лишай - и умер в октябре 1928 г. в возрасте пятидесяти пяти лет, накачавшись морфием; Монтагу Норман, удрученный, оплакивал смерть Стронга в течение многих лет. Весной и летом 1929 г. преемник Стронга, Джордж Харрисон, умолял Федеральный резервный совет в Вашингтоне повысить процентные ставки. Вместо этого Совет наложил вето на повышение ставок в Нью-Йорке. Рассел Леффингвелл увидел, что разворачивается греческая трагедия. Он опасался, что Харрисон унаследовал антагонизм, оставшийся после Стронга, и что "огромное сопротивление, оказанное Советом директоров в Вашингтоне, может быть отчасти результатом десятилетней горечи, накопившейся в бутылках против господства бедного Бена". В самый неподходящий момент система была подорвана бюрократической враждой. Когда в августе 1929 г. учетная ставка была запоздало повышена с 5 до 6%, было уже слишком поздно, чтобы остановить бум.

Трагедия того "черного четверга" была предрешена 5 сентября 1929 г., когда малоизвестный экономист по фамилии Бэбсон повторил предупреждение, которое он делал на протяжении многих лет: "Рано или поздно наступит крах, и он может быть ужасающим". В обычное время это высказывание было бы проигнорировано. Однако, распространившись по новостным каналам, оно на короткое время всколыхнуло фондовый рынок. Профессор Ирвинг Фишер из Йельского университета, верховный жрец академической надежды, призвал верующих: "Цены на акции достигли, похоже, постоянно высокого плато". Но американская экономика достигла своего пика в августе и падала даже в тот момент, когда Фишер говорил об этом.

К середине октября колебания фондового рынка настолько обеспокоили Гувера, что он отправил своего эмиссара Гарри Робинсона проконсультироваться с Ламонтом, своим главным советником на Уолл-стрит. Гувер, первый президент, у которого на столе стоял телефон, часто звонил Ламонту перед завтраком. Несмотря на близость Гувера к дому Морганов, многие партнеры втайне высмеивали его холодность, напыщенность и свинство. Паркер Гилберт однажды назвал его "министром торговли и заместителем секретаря всех остальных департаментов". Во время предвыборной кампании 1928 г. демократы опубликовали служебную записку, написанную Леффингвеллом в бытность его работы в Казначействе, в которой говорилось: "Гувер ничего не знает о финансах, ничего о бирже и ничего об экономике". Гувер был раздражен тем, что банк не сделал больше для его переизбрания. Перед праймериз он направил Ламонту записку с угрозами, обвинив его в работе на Чарльза Доуза.

Однако, к его чести, президент не остался равнодушным к опасностям Уолл-стрит. В начале 1928 г., будучи министром торговли, он был поражен бесцеремонным безразличием Кулиджа к ситуации на фондовом рынке. А в марте 1929 г., будучи президентом, он вызвал в Белый дом Ричарда Уитни, вице-президента Нью-Йоркской фондовой биржи и брата партнера Morgan Джорджа Уитни. Гувер потребовал от биржи ограничить спекуляции - просьба была проигнорирована. Гувер также обвинил ФРС в том, что она установила низкие процентные ставки и обеспечила банки достаточными резервами, которые затем использовались для финансирования маржинальных покупок.

Теперь посланник Гувера, Гарри Робинсон, хотел получить ответы на два вопроса: Является ли растущее число слияний компаний поводом для беспокойства? И должно ли федеральное правительство принимать меры по пресечению спекуляций на Уолл-стрит? За пять дней до "черного четверга" Ламонт написал Гуверу докладную записку, в которой обелял практику целой эпохи. Он простодушно отмахнулся от вполне обоснованных опасений Гувера: "Прежде всего мы должны помнить, что в нынешних сплетнях о спекуляциях много преувеличений. . . ." Он отдал должное самокорректирующим силам рынка. Ссылаясь на отстающие в ходе ралли отрасли - автомобилестроение, производство пиломатериалов, нефти, бумаги, сахара и цемента, он заявил, что рынок не был перегрет. Кивнув в сторону United Corporation и Alleghany, он похвалил новые холдинговые компании, которые теперь доминируют на железных дорогах и в коммунальном хозяйстве. Его воодушевляющее выступление развеяло все опасения: "После войны страна вступила в замечательный период здорового процветания. . . . Будущее представляется блестящим". Единственная вина, которую он нашел, была на Федеральном резервном совете в Вашингтоне - за то, что он блокировал повышение процентных ставок в региональных резервных банках.

Мартин Иган привез меморандум в Белый дом. Президенту так хотелось услышать доклад Ламонта, что он задержал парад на десять или пятнадцать минут, чтобы поговорить с Иганом, который нашел его в целом уверенным в своем президентстве, хотя и раздраженным по поводу Уолл-стрит. Удовлетворение длилось недолго. 22 октября президент отправил Ламонту бешеного гонца с выражением озабоченности "спекулятивной ситуацией, которая, как ему показалось, приобретает очень дикий характер", как Ламонт передал сообщение Джеку. Гувер оказался прав - хотя и с некоторым опозданием. На следующий день панические продажи охватили отдельные "голубые фишки": акции Westinghouse упали на 35 пунктов, а General Electric - на 20. Воздушный шар вот-вот должен был лопнуть.

На следующее утро Уинстон Черчилль стоял в галерее посетителей Нью-Йоркской фондовой биржи. Двумя неделями ранее он обедал с партнерами Моргана, которые помогли ему вернуть Англию к золотому стандарту в 1925 году. Теперь он смотрел вниз на сцену, которую многие будут связывать с тем решением 1925 года, с его потребностью в снижении процентных ставок в США. За первые два часа торгов на бумаге было потеряно почти 10 млрд. долл. Падения были настолько резкими, а раздавшиеся крики настолько страшными, что к позднему утру галерея была закрыта.

Как и в 1907 году, отчаявшиеся люди стояли на ступенях Федерал-холла, засунув руки в карманы, низко надвинув шляпы, и мрачно смотрели вперед. Их потрясенное молчание почти осязаемо на фотографиях, сделанных в тот день. У здания фондовой биржи они стояли вшестером. Многие инвесторы, купившие акции с маржой, были разорены. Газеты отмечали странный шум, проникающий через ущелья улиц, - рев, гул, рокот. Это был суммарный звук тысяч ошеломленных людей, дающих волю своим чувствам. Насилие витало в воздухе. Когда на вершине здания появлялся рабочий, толпа принимала его за прыгуна и нетерпеливо отмахивалась от его колебаний. Сообщалось о десятке самоубийств, некоторые из них были поэтически меткими. "Двое мужчин прыгнули рука об руку из высокого окна в отеле "Ритц", - отметил Гэлбрейт. "У них был совместный счет". Только биржевые служащие, которым не хватало инвестиций, переживали гибель своих начальников.

Около полудня по ступеням дома 23 по Уолл-стрит бодро зашагали банкиры-умельцы. Это были люди, чьи подвиги потрясли