Фантастическая сага - Пол Андерсон

Поначалу жизнь в торкелевом доме была для нее одной сплошной мукой, не столько из-за потери родных и сознания совершенного ею смертного греха (это она, готовясь к радостям материнства, еще смогла бы перенести), сколько из-за разлуки со Скафлоком.

С тех пор как оставила она его тем морозным зимним утром, стоящего со страдальчески искаженным лицом подле пепелища ормовой усадьбы, не было от него ни единой весточки. Из земель, захваченных смертельными врагами его, собирался он отправиться в еще более страшный край, и наградой в том походе ему должен был стать лишь колдовской клинок, сулящий неминуемую смерть своему владельцу. Где-то он сегодня? Жив ли еще или лежит где-нибудь мертвый, а глаза его, которые смотрели на нее, Фриду, с такой нежностью, давно выклевали вороны? А может быть, он теперь сам спешит в объятия смерти, как прежде спешил в ее, Фриды, объятия? Или позабыл он уже то, что больно было помнить, и, отринув все, что было в нем человеческого, нашел себе утешение в холодных ласках Лиа? Нет, этого не может быть. До конца дней своих останется он верен своей любви.

Но жив ли он еще? Как он сейчас? Не грозит ли ему опасность?

Иногда она видела его во сне, всякий раз живым. Он нежно обнимал ее, и сердца их бились в унисон. Он шептал ей что-то на ухо, смеялся, говорил висы о любви, потом начинал ласкать. Фрида просыпалась в темноте на одиноком своем ложе, где воздух был вечно спертый из-за задернутых занавесок кровати.

Она сильно переменилась. После великолепия эльфийского двора и безумных, но таких счастливых дней, когда сражались они со Скафлоком с троллями, жизнь людей казалась ей скучной, даже жалкой. Торкель принял крещение лишь затем, чтобы иметь возможность вести дела с англами, и священника она видела редко. Однако, сознавая, что грешит в сердце своем, этому она была только рада. Мрачна казалась ей церковь в сравнении с лесами, холмами и певучим морем. Бога она любила по-прежнему, ведь земля — Его творение, тогда как церковь построена людьми. Однако теперь она не могла заставить себя часто призывать его.

Иногда же, не удержавшись, выскальзывала она ночью из дома и, взяв коня, скакала на север. Поскольку по-прежнему наделена она была тайным зрением, случалось видеть ей во время поездок этих кое-кого из Дивного народа: бегущего со всех ног прочь от нее крошечного карлика, сову, никогда не бывшую вылупившимся из яйца птенцом, идущий вдоль побережья черный корабль. Но те, кого она решалась окликнуть, проворно скрывались от нее, и ей так и не удалось узнать, как идет война.

И все же она находила отраду в кратких посещениях этого странного, сумеречного мира, мира Скафлока, мира, который когда-то ненадолго стал ее собственным.

Она стремилась отвлекать себя от тягостных мыслей работой, и молодое, крепкое тело ее расцветало. Прошли недели, потом месяцы, и она ощутила в себе то же самое движение, что побуждает птичьи стаи возвращаться весной в родные места, а деревья выпускать почки, похожие на сжатые кулачки младенцев.

Увидев свое отражение в заводи, она поняла, что из девчонки превратилась в женщину: формы ее округлились, грудь налилась, ток крови стал ровнее и спокойней. Она становилась матерью.

Вот если бы Скафлок мог увидеть ее сейчас!

— Нет, этого никак нельзя допустить. Но я все равно так люблю его, так люблю!

В дождевых потоках и шуме весенних гроз зиме пришел конец. На лугах и на ветвях деревьев показалась первая зелень. С юга прилетели птицы. Однажды Фрида увидела, как обескураженно кружат над отцовыми землями аисты, которые много лет гнездились на крыше ормовой усадьбы. Из глаз ее потекли слезы, тихие, как дождь в конце весны. В груди ее была страшная пустота.

Но это чувство вскоре прошло, изгнанное предвкушением радости. Не того сумасшедшего, буйного счастья, какое знавала Фрида в прежние дни, но покойной, умиротворенной радости. Она скоро станет матерью. И в сыне ее (или дочке, неважно) возродятся погибшие надежды.

Она стояла в сумерках под цветущей яблоней, и при каждом легком дуновении ветра на плечи ей падали, кружась в воздухе, бело-розовые лепестки. Зима прошла. Весна же была наполнена Скафлоком. Он был повсюду: в облаках, в тенях, в рассветах и закатах, в плывущей по небосклону луне. В шуме ветра слышался его голос, а в рокоте моря его смех. Потом будут, конечно, еще зимы, их ведь нельзя изгнать из ежегодной круговерти жизни природы. Но под сердцем она, Фрида, носит лето. И потому лету суждено возрождаться вновь и вновь.

Торкель собрался в плавание на Восток. По большей части, он намеревался действовать как мирный купец, а коли подвернется случай, так и промыслить кое-чего по-викингски. Они с сыновьями давно уж замыслили поход этот. Аудун, однако же, не проявлял прежней радости по поводу предстоящего плавания. Наконец, он прямо сказал отцу, что идти в море не может.

— Как так? — вскричал Торкель. — Ты же больше всех нас мечтал о походе, а теперь вот остаешься дома.

— Ну, надо же кому-то присмотреть за хозяйством.

— На то у нас керлы есть.

— У Орма тоже керлы были, — сказал Аудун, глядя куда-то в бок.

— Хозяйство у нас куда меньше ормова, соседи рядом совсем. И потом, ты что, забыл, что после того несчастья по всей округе выставляют теперь дозоры? — проницательный Торкель устремил на сына долгий взгляд. — В чем дело, парень? Скажи мне правду. Рати, что ли, боишься?

— Ты отлично знаешь, что нет, — вспыхнул Аудун. — И хоть ненавижу я кровопролитие, всякий, кто посмеет назвать меня трусом, поплатится за то жизнью. Но в этот раз не желаю я идти в поход. И все.

Торкель кивнул.

— Так значит, дело во Фриде. Я так и думал. Но ведь у нее никого из родни не осталось.

— Что с того? Она — наследница ормовых земель. А денег я добуду. В будущем году пойду викингом.

— А как насчет ребенка, прижитого ею от какого-то бродяги, о котором она никогда не говорит, но, похоже, все время думает?

— При чем здесь это? — сердито проговорил Аудун, глядя себе под ноги. — В этом нет ее вины, и уж подавно вины ребенка, которому я с радостью заменю отца. Ей нужна помощь, нужен кто-то, кто поможет ей забыть того негодяя, который бессовестно ее бросил. Кабы разыскать его, мерзавца! Тогда вы все узнали бы, боюсь ли я сечи!

— Ну что же… — сказал Торкель, пожав плечами. — Неволить тебя я не стану. Оставайся дома, коли хочешь. — Помолчав, он добавил: — Ты прав, не пропадать же землице-то той. Потом, Фрида, наверное, будет хорошей женой и родит тебе много могучих сыновей. — Он улыбнулся, хоть во взгляде его и сквозило еще какое-то смутное беспокойство. — Поухаживай за ней, попробуй завоевать ее сердце. Надеюсь, тебе повезет больше, чем Эрленду.