Колдунья моя - Бертрис Смолл

— Мы займемся любовью, — сказал Жосслен, — но только если это не повредит ему.

— Мы ведь не повредили Мод! Вообще я думаю, что наша любовь для ребенка только полезна.

Мэйрин раздвинула бедра, и Жосслен, коснувшись пальцами ее лона, обнаружил, что она уже готова принять его. Он проник в нее со всей возможной нежностью, и радостное выражение, появившееся на ее лице, едва не заставило его расплакаться от счастья. Ее фиалковые глаза внезапно показались ему огромными; всмотревшись, Жосслен заметил, что они тоже блестят от слез. Он понял, что Мэйрин переживает их долгожданную встречу так же глубоко, как и он. И они продолжали ласкать друг друга, пока не воспарили в чудесный мир, ведомый лишь тем, кто познал любовь.

Когда Мэйрин уснула, Жосслен еще долго глядел на нее и удивлялся тому, как он вообще мог усомниться в ее словах. Если она говорит, что ребенок от него, — значит, он от него! И все же крошечная тень сомнения не покидала его. Жосслен сам был незаконнорожденным, но по поводу того, кто его родители, ни у кого сомнений не возникало. У его матери не было других мужчин, кроме Рауля де Рохана. Оборвав эти мысли, Жосслен твердо приказал себе забыть обо всех сомнениях. Это необходимо, иначе он потеряет свою жену, а Мэйрин, как он еще раз убедился, значила для него больше, чем кто бы то ни было в целом мире.

Шотландский двор был не настолько изысканным и элегантным, как двор короля Вильгельма, однако Жосслен обнаружил в нем своеобразное грубоватое очарование. Кроме того, начало становиться заметным влияние королевы: жены и дочери придворных старались подражать изяществу и хорошим манерам Маргарет. Впрочем, мужчины, стоило им ступить за порог королевского замка, вновь возвращались к прежним привычкам. Почти все лето Жосслен охотился с Энгусом Лесли и его друзьями на оленей и дичь или ловил лососей и форель.

Каждый вечер он возвращался отдыхать, и Мэйрин купала его, как и в тот первый день. Вечера они проводили в большом зале, ужиная и общаясь с новыми друзьями, слушая диковинные наигрыши волынщиков, от которых даже у сильных мужчин слезы наворачивались на глаза, и глядя на плясунов, исполнявших такие старинные танцы, что подлинный смысл их уже давно затерялся где-то во мгле столетий.

При дворе короля был бард — невероятно высокий старик с белоснежной гривой густых волос и голосом, чистым, как серебро.

— А теперь милорд, исполнив один свой супружеский долг и вымыв вас дочиста, я готова исполнить и другой, если вы того пожелаете.

Взгляд Жосслена задержался на ее соблазнительном теле. Живот ее нежно округлился от беременности; почему-то сейчас она показалась Жосслену даже более желанной, чем прежде. Мэйрин была бесконечно прекрасна, и даже крошечное подозрение, все еще копошащееся где-то в закоулках его души, не могло бы погасить вспыхнувшую в нем страсть.

Мэйрин лежала, опершись на локоть, и глядела на него, явственно различая в полутьме, какие чувства она вызывает в своем вновь обретенном супруге. Фиалковые глаза ее остановились на его горделиво поднявшемся орудии, и она с улыбкой спросила:

— Или вы предпочтете на этот вечер какую-нибудь служанку, милорд?

— О нет, колдунья моя! — с жаром возразил Жосслен и опустился рядом с ней на кровать. Губы их встретились в нежном поцелуе. Бережно перевернув Мэйрин на спину, Жосслен стал ласково целовать ее щеки и глаза, ее подбородок, затем добрался до мочки уха и осторожно сжал ее зубами.

Мэйрин впервые за много месяцев почувствовала, что может вполне расслабиться. Долгой разлуки словно и не бывало. Она вздохнула от нахлынувшего на нее блаженства. Жосслен, услышав этот вздох, тихонько погладил ее по голове.

— Для меня не существует других женщин, кроме тебя, колдунья, — прошептал он ей на ухо. Губы его спустились по ее плечу к груди, ставшей особенно чувствительной от беременности. Он поцеловал напряженные маленькие соски и принялся лизать их по очереди. Затем руки его легли ей на живот и тут, к своему изумлению, Жосслен почувствовал слабое трепыхание ребенка.

— А он уже здорово брыкается, этот малыш! — удивленно проговорил Жосслен.

— Он должен быть сильным, любовь моя, — ответила Мэйрин, взглянув ему в лицо.

— Мы займемся любовью, — сказал Жосслен, — но только если это не повредит ему.

— Мы ведь не повредили Мод! Вообще я думаю, что наша любовь для ребенка только полезна.

Мэйрин раздвинула бедра, и Жосслен, коснувшись пальцами ее лона, обнаружил, что она уже готова принять его. Он проник в нее со всей возможной нежностью, и радостное выражение, появившееся на ее лице, едва не заставило его расплакаться от счастья. Ее фиалковые глаза внезапно показались ему огромными; всмотревшись, Жосслен заметил, что они тоже блестят от слез. Он понял, что Мэйрин переживает их долгожданную встречу так же глубоко, как и он. И они продолжали ласкать друг друга, пока не воспарили в чудесный мир, ведомый лишь тем, кто познал любовь.

Когда Мэйрин уснула, Жосслен еще долго глядел на нее и удивлялся тому, как он вообще мог усомниться в ее словах. Если она говорит, что ребенок от него, — значит, он от него! И все же крошечная тень сомнения не покидала его. Жосслен сам был незаконнорожденным, но по поводу того, кто его родители, ни у кого сомнений не возникало. У его матери не было других мужчин, кроме Рауля де Рохана. Оборвав эти мысли, Жосслен твердо приказал себе забыть обо всех сомнениях. Это необходимо, иначе он потеряет свою жену, а Мэйрин, как он еще раз убедился, значила для него больше, чем кто бы то ни было в целом мире.

Шотландский двор был не настолько изысканным и элегантным, как двор короля Вильгельма, однако Жосслен обнаружил в нем своеобразное грубоватое очарование. Кроме того, начало становиться заметным влияние королевы: жены и дочери придворных старались подражать изяществу и хорошим манерам Маргарет. Впрочем, мужчины, стоило им ступить за порог королевского замка, вновь возвращались к прежним привычкам. Почти все лето Жосслен охотился с Энгусом Лесли и его друзьями на оленей и дичь или ловил лососей и форель.

Каждый вечер он возвращался отдыхать, и Мэйрин купала его, как и в тот первый день. Вечера они проводили в большом зале, ужиная и общаясь с новыми друзьями, слушая диковинные наигрыши волынщиков, от которых даже у сильных мужчин слезы наворачивались на глаза, и глядя на плясунов, исполнявших такие старинные танцы, что подлинный смысл их уже давно затерялся где-то во мгле столетий.

При дворе короля был бард — невероятно высокий старик с белоснежной гривой густых волос и голосом, чистым, как горный воздух. Звали его Сесайд Мак-Кэмбел, и когда он начинал петь сказания о минувших днях, о выигранных битвах и утраченной любви, все в зале умолкали, как по волшебству.