Эликсиры Эллисона. От любви и страха - Харлан Эллисон

class="p1">И как тогда насчет безумных снов, видений ужасов и разрушений? Как быть с ними? В мире Малютки Тима почти не остается месту Магвичу, хотя первый слишком приторный, а второй благороден.

Кто замолвит слово за безумных мечтателей? Кто отворит их камеры?

Кто обеспечит мечом и щитом, и щедрыми денежными пожертвованиями, гарантию, что эти, самые ценные, не будут брошены в ямы посредственности, в мясорубку репортажа? Кого беспокоит то, что они день и ночь мучаются разочарованием, а их тягу к самоуничтожению никто не заметит? Не существует такого фонда, который предоставил бы им свободу, не найдется филантропа, который рискнул бы отдать свои средства в руки сумасшедших.

И потому – до тех пор, пока они не окажутся в тюрьме или психушке – они существуют сами по себе, бредя по пластиковым тротуарам, полным шума и неонового света, и их фасетчатые глаза видят в разы больше того, что способны увидеть жалкие обыватели. Они сообщают нам о своих мучениях, спасти от которых не могут даже Рейганы, облегчить которых не могут даже Фалуэллы. Сообщают нам, что на нас надвигается полночь безумия, что волки, обратившиеся в людей, крадут наших детей, что деревья истекают кровью, а птицы разговаривают на странных языках. Сообщают нам, что трава покраснеет, а горы растекутся как масло, что моря застынут так, что можно будет пробежать на коньках от меловых утесов Дувра до Кале.

Безумные мечтатели, живущие среди нас, расскажут нам, что, если мы возьмем женщину (самый распространенный вид инопланетных пришельцев, о которых мы наивно полагаем, что, дескать, способны ими управлять и видим насквозь) и вывернем ее наизнанку, мы увидим чудо из чудес, золотое платье вроде того, в котором была похоронена царица Анхесенамон. Что если мы сделаем инъекцию спинномозговой жидкости дельфина в тело собаки, та будет изъясняться загадками в духе Дельфийского Оракула. Что если мы ударим в скалу посохом из ртути, та расступится и покажет нам, где обитали наши духи со времен, когда ветры без помех гуляли от полюса к полюсу.

Гении, безумные мечтатели, те, кто пишет о душевном раздрае – все они приговорены нашим временем. Они отдают все, не получают в обмен ничего и надеются только по простодушию своему избежать топора палача. То-то будет им удивления при казни!

Так что пусть законники, политики и финансисты душат мечты и творчество. Это уже ничего не изменит.

Безумцы никуда не денутся. Перед лицом неминуемого разрушения они будут продолжать говорить о невозможном, запретном. Весь год колдовства напролет.

Их смерть пройдет незамеченной как у Гарднера, или же над ними будут глумиться и после смерти, как над Гарсиа Лоркой. Они будут писать нам из тюрем и читать свои труды крысам. Но они никуда не денутся.

У них просто нет иного выбора.

Один из их числа, Марио Варгас Льоса, сказал: «Писатели – экзорцисты, изгоняющие собственных демонов». И подобно зеркалу, они продолжат поставлять нам хорошие новости и плохие новости, из которых мы состоим.

Бог, который живет в нашей речи – единственный инструмент, который позволяет нам понять свою жизнь и постичь свою Судьбу… средство достичь центра вселенной и – к нашему спасению – центра наших сердец.

Не будь этого, они навек останутся во мраке.

Говорящие гримасы и грани

Неистощимый Теодор Старджон (под псевдонимом Фредерик Р. Ивинг) написал как-то трагикомическую шутку «Я, распутник» и наделил главного персонажа занятной чертой. Повесть – с погонями и драками, герой – прославленный бретер. Одна беда – в минуту опасности он цепенел от страха. У него пересыхало во рту и верхняя губа прилипала к зубам – приходилось растягивать рот, чтобы ее отклеить. Это был нервный тик, однако на окружающих он производил впечатление улыбки, и герой приобрел славу «человека, который ухмыляется в лицо опасности». Мелкий недостаток воспринимался как доблесть, герой слыл бесстрашным и нередко избегал смерти из-за ложной репутации отчаянного рубаки и головореза – нападающие попросту дрейфили от его «улыбки».

Скотт Фицджеральд обозначил главную тему «Великого Гэтсби», описав Тома и Дэйзи Бьюкенен «существами, которые ломали вещи и людей, а потом убегали и прятались за свою всепоглощающую беспечность… предоставляя другим убираться за ними». Понятие «беспечные существа» как нельзя подходит к целым сообществам нынешней молодежи. Например, жена моего приятеля ухитрилась только в Беверли-хиллз и только в один год скопить сто тринадцать квитанций за неправильную парковку. Были среди них даже повестки в суд. В отличие от Нью-Йорка, где со злостными нарушителями разбираются в конце года (или от штатов, где до погашения задолженности не возобновляют водительские права), в Калифорнии тебя просто берут за задницу и волокут в тюрягу – сиди, пока не заплатишь. И вот на прошлой неделе приятеля останавливают за мелкое нарушение, фараон вводит номер машины в компьютер, обнаруживает просроченные повестки и тащит в кутузку его – дожидаться, пока будут внесены несколько сот долларов. После ночи в камере его начинают таскать из участка в участок – по районам, где наследила она. Из-за ее беспечности мы, его друзья, в полном составе, теряем день и кучу денег, чтобы вызволить нашего товарища из когтей закона.

А что она? Посмеялась и забыла. И в этом – весь ее характер. Характер женщины, которая боится вырасти, стать взрослой и принять долю ответственности не только за себя, но и за тех, с кем она общается.

У Пиноккио, когда он лжет, удлиняется нос.

Таракан Арчи[5] уверен, что в него вселилась душа поэта-верлибриста и пишет на машинке без больших букв, потому что не может прыгнуть на две клавиши сразу.

Урия Гип[6] заламывает руки и лицемерно упрекает себя, когда подличает.

Скарлетт О’Хара выражает свой характер в микрокосме, во фразе, когда говорит: «Я подумаю об этом завтра».

У каждого из чосеровских паломников есть своя отличительная особенность, своя внешняя характеристика, которая выражает его внутреннее существо. Скажем, Батская ткачиха щербата, значит – похотлива. У нее было пять мужей.

В серии романов про актера-воришку Грофилда Дональд Уэстлейк (под псевдонимом Ричард Старк) заставляет своего неожиданного мелодраматического героя в рискованных похождениях слышать мелодии из кинофильмов. Грофилд отправляется на опасное «дело», а в голове у него крутится пластинка, к примеру, из «Морского ястреба» Эррола Флинна. Этим мягко показано, что Грофилд умеет смеяться над собой даже в минуту величайшего риска, и сполна выражен его характер.

Внутренняя фонограмма у Грофилда, движение, которым Урия Гип моет руки невидимой водой, фаллический рубильник Пиноккио, преступное легкомыслие Бьюкененов (и жены моего приятеля), ухмылка бретера – все