Вечер потрясения - Андрей Завадский

Бомбардировщик, уходя к земле, плавно развернулся, нацелившись заостренным носовым обтекателем на северо-запад, туда, откуда он и явился, чтобы принести смерть. и три другие машины, почти одновременно разгрузившись над своими целями, спешили последовать его примеру. Они выполнили поставленную задачу, явив во всем смертоносном великолепии свою мощь и силу.

Возможно, внешне ущерб от этой атаки не казался слишком большим, но все же аэродромы, гражданские и военные, что кольцом сжимали русскую столицу, полыхали, как полыхали электростанции. И так же огонь охватил многочисленные гарнизоны, в которых вместо команд дежурного солдат подняли с постели звуки взрывов. Перестал существовать единственный дивизион зенитных комплексов С-400, размещенный в подмосковной Электростали. Боевая готовность была отменена, и новейшие пусковые установки стояли в своих боксах, на которые в этот ранний час и обрушились чужие бомбы.

Оружие, которому не было равных даже по скупому признанию извечных соперников, так и не сумело защитить столицу России. Ни одна ракета "земля-воздух" так и не покинула пусковой контейнер, чтобы собрать с врага кровавую плату за нечаянную удачу. А в Кремле, древней цитадели, оплоте власти, казалось бы, незыблемой и нерушимой, на несколько десятков секунд погас свет, погрузив старинную крепость во тьму.

Люстры в кабинете Аркадия Самойлова, окончательно перебравшегося за кремлевские стены, вспыхнули так же неожиданно, как и погасли, снова залив ярким светом просторный кабинет. Резервные источники энергии были наготове, хотя едва ли кто-то мог предположить, что их придется использовать, однако это ничуть не помешало запустить генераторы, вновь наполняя сеть живительным током. Но мир за те секунды, что пребывал во мраке, изменился невозвратно.

Свет вернулся, а вместе с ним пришли и первые вести. Страшные вести, которых лучше бы и не было. Главе русского правительства редко снились кошмары, но сейчас все ужасы, являвшиеся к нему в ночных грезах, словно разом ожили, ворвавшись в привычную жизнь, ломая ее, сминая его самого, стирая в пыль казавшийся привычным порядок.

– Господин премьер-министр, потеряна связь со штабами большинства военных округов, частями стратегических ракетных войск, – докладывал подполковник, пытавшийся скрыть растерянность и зарождавшийся страх под маской бесстрастного служаки. – Это агрессия, господин премьер-министр. Американцы начали войну и нанесли первый удар по нашей территории.

Аркадий Самойлов, услышав неестественно спокойный доклад офицера связи, в первые же мгновения почувствовал, как сердец нервно дернулось в груди, словно птица, рвущаяся на волю. В глазах министра вдруг потемнело, и Самойлов, действуя на ощупь, тяжело оперся о крышку массивного стола, пытаясь выровнять дыхание. Он прежде никогда не знал, что такое больное сердце, и только теперь смог понять это.

– Американские войска перешли границу Российской Федерации, нарушили неприкосновенность воздушного пространства, нанесли массированные ракетно-авиационные удары по базам флота и штабам военных округов, армий и дивизий, – словно автомат, бесстрастно и четко, чеканя каждое слово, произнес подтянутый подполковник, стоя навытяжку перед новым главой государства. – Американские боевые корабли уже могут находиться в российских территориальных водах. Потеряна связь со многими гарнизонами, министр обороны Строгов покончил жизнь самоубийством в своем кабинете.

Офицер смотрел не на Самойова, а куда-то сквозь его, поверх головы министра, словно так пытался отстраниться от происходящего, всячески подчеркивая, что он – не более чем одушевленный механизм, от сих до сих исполняющий заложенные в него функции. На все это побледневший и тяжело дышавший премьер просто не обращал внимания, пытаясь понять, не почудились ли ему страшные слова.

Этого не могло быть, не могло происходить наяву, и сейчас Самойлову больше всего хотелось проснуться. Проснуться, пусть в холодном поту, но в привычном мире, где все баталии ведутся лишь за столом переговоров, где не сыплются с неба бомбы на русские города. Он привык к этому миру, миру, когда каждый прожитый день похож на очередной ход в нескончаемой шахматной партии. Ему самому случалось порой проигрывать, а иногда Аркадий уступал сопернику осознанно, для того, чтобы, воспользовавшись чужой беспечностью, самоуверенностью, следующим ходом сбросить его с занятых рубежей. Это было понятно, пусть и отнюдь не просто. Но это была его жизнь, и теперь она рассыпалась на осколки, и не у кого было просить совета, не от кого вдруг стало ждать помощи. И когти отчаяния, животного страха все глубже вонзались в истекающее кровью сердце, стальной хваткой пережимая глотку.

– Управление войсками полностью нарушено, командование, скорее всего, почти полностью уничтожено, – ввинчивался в сознание Аркадия Самойлова лишенный эмоций голос офицера. Один Бог ведает, чего стоило подполковнику из войск связи это нечеловеческое спокойствие, но эффект от этого получался колоссальный. – Господин премьер-министр, как временный глава государства, вы должны принять командование вооруженными силами страны. Россия подверглась агрессии, и нужно защищать нашу страну.

Словно впервые обнаружив присутствие постороннего, Самойлов выпучил глаза, с удивлением и страхом взглянув на него:

– Защищать, – переспросил министр внезапно севшим голосом. – Командовать? – И вдруг закричал так громко, что хрусталь роскошной люстры жалобно зазвенел: – Кем, мать твою, мне командовать?! Все уже кончено! Что, не видишь? Дайте мне связь с американцами, как угодно, но дайте! Нужно немедленно начать переговоры о капитуляции, о прекращении огня. Нужно выслушать их условия, принять любые требования, чтобы, черт побери, прекратить этот кошмар!

Это было предательство, которого Аркадий не ждал. Американцы обещали, гарантировали, и но, выполнив их условия, вполне оправданно наделся, что янки сдержат слово. Что ж, быть честным с тем, кто готов предать собственного вождя, видимо, оказалось ниже их достоинства.

– Ублюдки, – вскричал вдруг Аркадий, от избытка чувств схватив со стола хрустальный графин и швырнув его в стену. Офицер, не тронувшийся с места, лишь вздрогнул, передернув лицом, а в кабинет заглянули обеспокоенные крепыши из бывшей президентской охраны, по наследству доставшиеся теперь главе Правительства. – Вероломные твари! Они же обещали, обещали, черт возьми! Ничего, мы еще ответим, так ответим, что весь мир услышит. Я приказываю нанести по территории США ракетно-ядерный удар. По городам, военным базам, по любым целям!

Наверное, он все же вполне отдавал себе отчет в собственных словах, вдруг увидев спасение. Но бесстрастный, похожий на сошедшего с подставки манекена, подполковник развеял все надежды несколькими словами:

– Это невозможно. Обычные линии связи выведены из строя на девяносто процентов, а пульта дистанционного управления ядерным арсеналом "Казбек" у вас нет, господин премьер-министр. Мы не получили подтверждения, что самолет из Ростова прибыл в Москву.

Самойлов уже не ощущал отчаяния, и страх тоже куда-то подевался, наверное, его стало слишком много, чтобы ощущать так же ярко, как и поначалу. Сердце просто вдруг провалилось куда-то, и в груди возникла сосущая пустота. Тело затрясло мелкой дрожью, а спустя секунду зазвенели двойные стекла в узком стрельчатом окне, и Аркадий понял, что дрожит он вовсе не от волнения. Это было похоже на гром, но министр понял, что рокот, проникший в его кабинет даже сквозь толстые стены президентской резиденции, был порождением не стихии, но расчетливой и изощренной человеческой воли.

– Боже, – прошептал трясущимися от ужаса губами Аркадий, увидев, как над крышами высоток медленно вспух клуб черного, будто смоль, дыма, медленно поднимаясь в зенит. – Господи, этого не должно, не может быть!

– Господин Самойлов, – ворвавшийся в кабинет начальник охраны, выпучив глаза, не иначе, как от служебного рвения, подскочил к главе правительства. – Господин Самойлов, нужно срочно проследовать в бункер. Противник нанес бомбовый удар по аэропорту!

И, словно для того, чтобы придать большую весомость его словам, сквозь стены проник, заставляя сердце в страхе сжиматься, протяжный вой сирен. Впервые за почти семь десятилетий над тысячелетней столицей России вновь раздался страшный сигнал воздушной тревоги, но и эта попытка спасти хоть что-то безнадежно опоздала. Противник появился внезапно, будто вынырнув из какого-то подпространства, и нанес кинжальный удар по нервным центрам, по тем самым кирпичикам, на которых держалась вся оборона города. Никто не собирался бомбить жилые кварталы, погребая тысячи людей под руинами их собственных домов. Нет, целью этой атаки был боевой дух, сама готовность сражаться, таявшая с каждым мгновением.