Девочка и тюрьма. Как я нарисовала себе свободу… - Людмила Владимировна Вебер

Так было всегда. В камере всегда были в курсе значимых слушаний, которые проходили у людей. Будь то приговор или «апелляшка». Когда человека увозили на такое решающее заседание, оставшиеся обсуждали меж собой сколько лет дадут, изменится ли что-то на «апелляшке» и так далее. Именно эти события наиболее волновали и интересовали сидельцев. Все, что происходило во внешнем мире, было покрыто туманом и дымкой. Являлось чем-то далеким, нереальным и ненужным, если только речь не шла об амнистии. А настоящие животрепещущие новости приходили из судов.

И когда человек возвращался с выезда, весть об его приговоре неизбежно облетала всю камеру. Приехавший объявлял об этом с порога, если люди еще не спали. Или же делился с ближайшими соседями. Тогда остальные узнавали обо всем на следующий день. Скрывать такие вещи в тюрьме было совершенно бессмысленно. Это понимал любой здравомыслящий человек, наблюдая за тем, как все тут устроено. Здесь каждый имел право задать вопрос любому о статье и о полученном сроке. И на такие вопросы следовало отвечать прямо и честно. Такая вот установилась норма поведения.

Когда я проснулась на следующий день, то Осиповой в камере не оказалось. Вячеславна поспешила сообщить, что Вету привезли поздно, а сегодня снова увезли. На продолжение заседания. «Ну правильно, у них же тьма народу! Они, наверное, даже «апелляшки» не все еще зачитали… Может, и завтра вывезут», – рассуждала мудрая Вячеславна. И она попала в точку!

Осипову вывезли и на третий день. Тогда у девчонок стала просыпаться надежда, что такое длящееся по времени заседание должно закончиться чем-то позитивным. Откуда такие мысли? Да все просто. Наблюдая за миллионом заседаний и слушаний, «всеобщим тюремным разумом» вывелась некая корреляция: чем быстрее проходит апелляционное слушание, тем оно более безрезультатное. Особенно, если оно проходит по видеосвязи… А вот если человека вывозят в суд, да еще несколько дней подряд, то это означало, что дело разбирают более тщательно. И есть большой шанс, что в результате что-то изменится.

Так и вышло! На следующий день после финального слушания Осипова сообщила, что им всем «сняли» 210-ю! И теперь ее окончательный приговор – четыре с половиной года. Которые истекают через… десять дней! Невероятно! Через десять дней Осипова окажется на свободе!

Это была потрясающая новость, и все в камере страшно обрадовались! Ведь каждое такое событие дарило остальным надежду на то, что даже самый долгий срок может в любой момент внезапно закончиться, что может «отвалиться» статья, измениться приговор, и все эти жуткие годы борьбы – вовсе не впустую. Главное, не сдаваться и не отчаиваться!..

Маришка весь день радостно хохотала, все не могла нарадоваться и наобниматься с Осиповой: «Как же классно! Ох, Ветка! Поздравляю. От души!» Маришка особенно бурно реагировала на такие новости. Она любила подсчитывать, перебирать, сколько освобождений ее сокамерников произошло за такое-то время. Сколько людей из камеры ушли прямиком домой. И вот что она отметила. Раньше, в предыдущие годы – а она сидела в СИЗО с 2013 года – таких событий было гораздо меньше. Людей почти не отпускали. А сейчас то один уйдет, то другой. «Это же хороший знак? Значит, там в системе что-то меняется?» – с надеждой вопрошала Маришка…

Ну и сама Осипова, конечно же, радовалась. Я наконец увидела, как она улыбается. Прям другой человек! Отпускала шуточки: «Ну все, приду домой, скажу мужу: “Выгоняй любовницу! Жена откинулась!”, или “Ну все, муж, придется тебе пожизненно меня содержать!”» Это она о том, что ей, как и остальным ее соучастникам, присудили выплату ущерба потерпевшим в размере нескольких сотен миллионов рублей. То есть сумму, которую она – простой российский гражданин, да и к тому же теперь еще и бывшая зэчка, – никогда в жизни не сможет выплатить…

Когда Осипова ушла, самое шикарное угловое место в камере осталось свободным. И она, естественно, оставила свой мобильный. На общак.

И ее спальное место, и трубка перешли, ко всеобщему удивлению, к Осиповской «крыше» – Олесе Павловой. Которую все называли попросту «Павлуша». Почему «к удивлению»? Потому что никаких заслуг, никакого «статуса» Павлуша не имела. Она заехала в камеру несколько месяцев назад по 228-й статье. И была тут единственной, кто получил эту статью совершенно справедливо – как настоящая героиновая наркоманка с долгим-долгим стажем. О чем явно свидетельствовали одутловатые кисти ее рук. Которые меня сначала удивили, а потом я поняла, что у всех героиновых наркоманов такие конечности, без единой вены или прожилочки, неестественно вздутые, словно накачанные гелем.

Вообще Павлуша была достаточно симпатичной. На вид лет двадцать восемь, аккуратный носик, выразительные сине-голубые глаза с необычно узкими зрачками. «Это, наверное, ее природная особенность, не может же героиновый эффект их так зацементировать…» – размышляла я, когда рисовала ее портрет.

Как-то так вышло, что я стала общаться с Павлушей одной из первых в камере. Она заехала к нам в самый разгар очередной волны перенаселенности. Шла зима 2017 года, и людей в камере все прибавлялось и прибавлялось. Когда к нам пришла 106-я – мы все ворчали: «Ах, ах, нас так много, нам так тесно!»

Неопытные! Как же мы ошибались! Настоящая теснота наступила-то именно сейчас. Уже и на кухне спали человек восемь: и под всеми столами, и между ними. Тогда пришлось класть людей перед входной дверью, прямо на «пятачке». Наступил момент, когда весь пол в камере после отбоя покрывался матрацами, и мы едва могли ходить по узким проходам между ними, или вообще приходилось через них перепрыгивать. То есть, вместо положенных сорока человек, в камере содержалось около шестидесяти… Стало как в муравейнике. Днем лишние новенькие куковали или на кухне, или на нарах вокруг «пятачка», или разбредались по новоприобретенным друзьям. Душ не выключался круглые сутки. Очереди в туалет никогда не рассасывались. Но мы все же старались как-то это выносить. И вести себя по-человечески…

В один из этих дней, после отбоя, иду я мимо матрацев на полу и вижу у одной из новеньких несколько белых офисных коробок. Я заинтересовалась, спрашиваю: «Что это такое? Откуда такие коробки?» И Павлуша, а это была она, с готовностью мне показала, что это – ее обвинительное заключение. Она тут же рассказала, что она – наркоманка, что ее обвиняют не только по 228-й, но еще и по 210-й статье. «А, ну да, 210-я! Миллион томов!» – подумала я, вспомнив коробки Тамары. И еще оказалось, что Павлуша все время следствия находилась под подпиской о невыезде, то есть жила дома, свободно передвигалась по городу, но в какой-то момент