Первостепь - Геннадий Падаманс

Возможно, это явилась смерть. Может быть, смерть забрала его – в пустоте болтались вязкие мысли, и Двойной Лоб мог даже их видеть откуда-то сверху или откуда-то сбоку. Или откуда-то снизу. Как они дрыгали ножками. Как насекомые. Как пауки на паутине перебирали за нити и что-то вытрясывали из своих необъятных сетей.

Он отчётливо вспомнил предыдущую жизнь. Он был там двуногим, неуклюжим шерстистым двуногим, не таким, как теперешние. Сыпал снег, наступали льды, было мало еды; мало еды, с которой он мог бы справиться. Большая еда не боялась его, потешалась над ним и даже охотилась на него. Он всегда злился. Он хотел быть умнее всех и сильнее, он хотел быть могучим, как когдатошние драконы, он хотел никого не бояться, ни перед кем не отступать и командовать всеми. Даже вечными льдами. Таким он и умер в той жизни, раздавленный отколовшейся глыбой льда, которая размозжила его, словно муху, ведь он был таким маленьким и таким жалким в сравнении с этой громадой. Маленьким, глупым и жалким!

И теперь тоже он желал льдину. Ту самую льдину. Пусть вновь упадёт и расколет. Не только его – весь мир пусть расколет. И вернёт всё, как было. Пускай вернёт! Пусть будет холод вместо жары. Он просит холод. Мамонту нужен холод. Пускай вернёт!

Не возвращало. Он даже трубил, звал так громко, он вкладывал всю свою силу, когда-то громадную силу – но не слышала льдина. Всё равно не слышала. Не падала сверху на его голову. Где-то застряла. Запаздывала.

Перед ним проплывали фантасмагорические пейзажи: искры, пламя, пожар, вонючий запах; его где-то швыряло, кидало, носило, долго-долго носило, и вокруг него струпьями сыпались искры, он задыхался от вони, дошёл до предела, но ничего не менялось. Ничего.

Без конца это длилось. Блуждание. Страх раскалывал его на кусочки, страх остаться в плену у блуждания, страх не выйти наружу. Страх заполонил всё – и он понял, что это конец. Полный конец. И вдруг всё провалилось бесследно. И даже бесшумно.

Потом он брёл по цветущей равнине с другими двуногими и с другими зверями. Почему-то на той равнине он не мог отличить зверей от двуногих, там всё смешалось и не было никакой разницы.

Так он добрёл до огромного дерева, уходящего своими зелёными ветвями в заоблачное небо. Перед деревом были разложены камушки, много-много сверкающих камушков, блестящих, как спокойная вода при ясном свете.

Тот, кем он был, стал осматривать камушки. В первом он увидел полыхающее солнце. Его ослепило сияние и опалил жар. Он испугался и отбежал в сторону. Он долго боялся приблизиться к прочим камушкам, но все делали это – и он должен был сделать. И он робко заглянул в камушек на отшибе.

Там скрывался двуногий. Такой же, как он. Может быть, красивее. Но он ведь уже был двуногим и не смог справиться даже с глыбой стылого льда. Нет, он с равнодушием отошёл от двуногого. В соседнем камушке била крыльями пёстрая птица. Ему понравилась её возможность летать, но что он увидит из холодного неба? Лёд и снег? Чересчур махонькая эта пташка, а он искал нечто огромное и непобедимое.

Носорог показался ему недостаточно сильным, земляной червь откровенно жалким, лев чересчур кровожадным – постоянно нужно ловить добычу, выслеживать и преследовать; лучше, когда добыча сама идёт в рот. Был и просто пустой камень, скала. Были камни с деревьями. Были с травой, с бабочками и гусеницами, с прочими несерьёзными тварями.

В одном камушке он увидел слона. С гладкой кожей и большими ушами. Размеры слона внушали доверие, но как такой безволосый убережётся от стужи? Ведь там, внизу, стужа, всё время стужа, другого ничего нет.

Так он и наткнулся на мамонта. Огромного, мощного, с густой шерстью, непобедимого. Зачарованный, он выбрал его – и разве мог он предполагать, что побеждён будет собственной предусмотрительностью. Зачем был таким умным? Зачем?

Перед ним пронеслась вся его новая жизнь. Непрекращающаяся парилка. Духота, духота, духота. За едой не нужно было гоняться, как льву, и не нужно было опасаться каких-либо хищников при такой громадности, но ведь громадность обернулась неповоротливостью и – ещё больше – нелепостью. Жесточайшей нелепостью. Всё равно не спасала громадность от коварства двуногих, у тех был большой ум, всё, что угодно, могли привлечь они себе на помощь, как будто вся степь была членом их стада, а они – вожаки. Но ведь мамонт был много сильнее двуногих и огромнее, куда как огромнее – но и эта огромность тоже делала беззащитным. Всё равно беззащитным! Даже против коварства вонючих гиен она не спасала. Но что тогда толку с неё! Огромность губила всех мамонтов. Никогда они не могли укрыться от беспощадного солнца из-за огромности, жара убивала их, всегда раскалённые головы не умели хорошо думать и противиться козням двуногих. Всю жизнь Двойной Лоб ожидал возвращения льдов, чтобы тогда восторжествовать, возгордиться своей мудрой предусмотрительностью, своей густой длинной шерстью – и не дождался. Зима всегда стремительно убегала, и жаркое лето опять и опять сушило его. Его нелепую жизнь. В тенистом лесу даже самая никудышная ветка хваталась за длинную шерсть и не отпускала. Ему не было места в лесу. Он не мог отойти далеко от воды, уйти в степь и скрыться от ненавистных двуногих, никуда он не мог уйти – всюду палило солнце. Всюду! И палит сейчас.

Ну так пусть запалит ещё сильнее! Пусть спалит всё до конца. Всю эту нелепость. Пусть падают с неба факелы, пусть поджигают. Мамонт хочет такого. Мамонт это зовёт. Как зовут дождь в отчаянную засуху. И дождь в конце концов приходит, когда его действительно крепко зовут, когда некуда больше деваться. И он крепко зовёт. Крепче крепкого. Духи другого ума подтверждают. Но у него нет больше сил. Он всё вызвал, что мог.

Ноги мамонта подкосились, он стал на колени, упёрся бивнями в землю. Огромный, могучий и мудрый, он искренне просил пощады. Он понимал, что проиграл эту жизнь, проиграл бесповоротно – и никогда уже не придёт опять сюда мамонтом. Никогда!

Стройный двуногий дух в белой шкуре со сверкающим поясом над головой молча глядел на него. Белый двуногий дух читал его думы… или передавал свои собственные. Возможно, они думали оба разом или вовсе не думали, или это висело само. Висело повсюду.

Степь выбирала двуногих хозяев.

Двуногих.

Четвероногий мамонт здесь больше не нужен.

Бесполезно просить. Решение принято.

Всё, что он может, это звать лёд.

Чтоб заморозил всех.

Чтобы всем отомстил.

Мамонт всё понял. Смирился. Дух в белой шкуре быстро исчез. А мамонт снова стал звать. Но не лёд, а горящие факелы. Лёд ведь больше не нужен. Лёд был нужен тогда, а теперь… теперь он снова хотел быть в своём стаде, идти за Старой Мамонтихой, подчиняться, во всём подчиняться, пускай та принимает решения, ведь с него уже хватит, ведь он принимал и – остался один. И даже смерть обходит его стороной. Может быть, факелы не обойдут. Если будет их много Много-премного. Всё небо.