Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

Жестокость в то время у меня и у других сыновей офицеров начала сильно развиваться; мы бывали очень довольны, когда расстреливали совдеп на ст<анции> Попасная, когда казаки громили жидов на ст<анции> Енакиево; а когда отец подарил мне австрийский карабин, то моей радости не было пределов, и при первом удобном и неудобном случае я им хвастался, впрочем, он был подарен мне, так как к нему не было патронов, но я впоследствии все-таки достал их, но полным зарядом стрелять боялся и вынимал перед выстрелом пулю.

Когда началось всеобщее отступление, в полку было очень мало штыков налицо, но зато в хозяйственной части без дела болталось столько здоровых людей, что прямо больше того, сколько их было на фронте. Наш эшелон дошел до ст<анции> Ханженково, куда из интендантства прислали разные припасы; когда нужно было, так не присылали, а когда не нужно, так берите сколько угодно. Из Ханженкова отправились пешим порядком, причем мы отбились от обоза при Таганроге.

Киселев П.

Будучи еще маленьким мальчиком, я очень мало помню свои переживания с 1917 года, и еще я не мог вмешиваться в дела политики. И так как более сильные переживания меня заставили забыть более слабые, поэтому я мало помню их. Я помню только то, когда я был на положении эмигранта за границей; затем переехал в Константинополь, где в британской школе продолжал свое образование на пользу Родине.

Самые лучшие воспоминания времен эмиграции были в Египте, когда мы жили одной семьей, а после разъехались, и здесь уже пришлось привыкать к новым привычкам другой среды; самое трогательное чувство это было, когда часть корпуса под марш «Ямщик» спускалась с парохода City of Oxford на баржу в британскую школу, и этим прекратилось существование Донского императора Александра Третьего кадетского корпуса, который существовал 40 лет и теперь погиб благодаря революции. Он не захотел оставаться в родной стране, где царил большевизм, и отошел в боевом порядке в Новороссийск. Но и там, далеко от Родины, не упал дух казачества. Там, в далекой Африке, жили мы изгнанниками, не признав власти каторжников-большевиков, уже царивших и наполнивших Россию своими бандами, которые походили скорей на преступников, чем на войско, которое пришло освободить Россию от гнета царизма, как они выражались.

Тогда восстав, Дон, его сыны не захотели подчиняться каторжникам, и появился есаул Чернецов, который набрал отряд и с этим отрядом восстал на защиту Дона; они пренебрегли обещанием большевиков, которые давали «кисельные берега, и молочные реки, и золотые горы». Потом подлец Подтелков предательски убил храброго воина, ставшего первым на защиту Дона, полковника Чернецова. Да, тогда были переживания, слишком тяжелые для молодого поколения, и благодаря им мысли направлялись в совершенно другую сторону – о защите Дона.

Так жили мы до отъезда в 1920 году, а что было раньше, я не помню, ибо помню только те сильные впечатления, какие отразились и которые я буду помнить на всю жизнь. И дай Бог – по возвращении на Родину опять воскреснут образы старого.

Тектов

Мои воспоминания с 1917 года

Когда началась европейская война, я учился в Москве. К концу войны я оканчивал 3 класс; уже начали раздавать партейные листы, в которых надо было писать, за какую партию и кто кого признает; мой отец был городовым, что он написал на листке, я не знаю. Когда началась революция, всех городовых взяли и посадили в тюрьму. Многие погибли от рук народа и большей частью от воров и разбойников, от которых освободили тюрьмы. Вследствие того, что городовые не были на позиции, то все люди стали говорить, что их отправили на фронт.

Так как я остался один в городе Москве, и я был еще мал, гимназию закрыли; хлеб как дорожал, так и все меньше и меньше давали, то есть первое время по полфунта, а потом четверть, осьмую фунта. Стали в очередях стоять, каждый старался встать впереди, потому что многим не доставалось хлеба, так, например, когда я стоял в очереди, дрожа, с карточкой в руках и мне не доставалось хлеба, я уже стал вставать в 4 часа, а впоследствии с самого утра и то приходилось стоять двухсотым; очереди доходили до того, что входили в переулки и бывали случаи, что не находили конца. После всех страданий я уехал в деревню в 3 верстах от Москвы. Там я жил у дедушки, где я работал; там в деревне школа была открыта, и я ходил оканчивать IV класс. Фабрика была уже закрыта, потому что хозяина ее убили, но впоследствии снова открылась, и рабочим давали ее продукты, то есть ситец и другие материи, с которыми ездили в хлебородные города и меняли их на хлеб, так как у них уже не доставало материи, потому что в Московской губернии хорошо давали плоды картофель, морковь, капуста, огурцы, а рожь плохо давала и, самое главное, что у каждого крестьянина было очень мало земли. Не глядя на то, что у моего дедушки была лошадь, корова, несколько овец и кур, это считалось тогда богатый человек, но и он стал страдать от голода, и так как сын у него был нем, то и не мог ездить, то пришлось ездить моим теткам. И вот однажды дед мне сказал, чтобы я поехал с ними и поступил к кому-нибудь в работники. Я согласился, и вот пришел желанный день: пришли на станцию, через несколько минут пришел поезд, на нем так много было народу, что я удивился, не только в вагонах и теплушках, но и на ступеньках, на крыше; что было в 1918 году в январе месяце. Мы поехали на втором вагоне от поезда, было холодно, я нагнулся между двумя людьми и заснул, но в Коломне страшный холод разбудил меня, пришлось слезть и побегать; во время звонка я чуть не опоздал и прицепился за лестницу вагона, после я долез наверх. Была ночь, холодно, искры летели на нас от паровоза, всю ночь не спал, везде стучали нога об ногу или по крыше, но все это не помогало тем, которые были плохо одеты.

Когда приехали в город Рязань, мы очень обрадовались: на станции много было народу, торговцы и торговки продают съедобное, выглянуло солнце; здесь должна <быть> пересадка, меня тетки послали за водой, искал я долго ее, но в конце концов, когда я нашел, пришлось встать в очередь, где я ждал минимум 2 часа; когда я пришел, и, о ужас, я рыскал везде, не мог найти их. С