Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

колокола и заводили часы, и, наконец, вести школу и наставлять детей в истинной вере. Но и во времена маршала Мак-Магона инспекторы все еще проверяли, чтобы "учителя показывали себя полезными помощниками священников". Крестьяне очень ценили учителей, когда речь шла о практических делах, таких, как межевание земли и измерение имущества, вспоминал новичок тех времен; но их подчинение священникам было ужасным. Не приходится удивляться последовательной преданности учителей после 16 мая республике, освободившей их от унизительного рабства. Не приходится удивляться и тому, что для того, чтобы сельский школьный учитель превратился в энергичного миссионера, о котором рассказывается в наших книгах, потребовалась революция в подготовке и, следовательно, в мировоззрении.

Но прежде чем учителя смогут взять на себя роль миссионеров, они должны научиться жить в этой роли. Слишком много учителей "одеваются как крестьяне, думают как крестьяне. Они и есть крестьяне, у которых немного другая профессия". Они смешивались с деревенскими жителями, ездили с ними на ярмарки; здесь не было дистанции и уж тем более уважения. "Нужно очень постараться, чтобы заставить их отказаться от таких привычек". В 1880-е годы началась кампания по превращению этих забитых крестьян в образцы для подражания.

 

Прежде всего, они не должны были "ходить в плащах, фуражках и сабо, прикрывая голову на уроках, как их ученики... такие же нецивилизованные, как и население, среди которого они живут". От преподавателей ожидалось, что в их облике и действиях будут присутствовать стандарты, отражающие их возвышенные функции и представительскую роль. Хотя оплата труда несколько повысилась, поддерживать такие стандарты было трудно. В 1881 г. начинающие учителя получали 700 франков в год, через десять лет - 800, а в период с 1897 по 1905 г., когда начальная зарплата была повышена до 1100 франков, она была еще выше.

франков. Самая высокая зарплата за тот же период удвоилась. К началу века, после удержаний из пенсий и прочего, сельские учителя наконец-то зарабатывали столько же, сколько шахтер, и больше, чем парижская прачка или текстильщица. Но они должны были "одеваться подобающим образом" и хотя бы внешне поддерживать стиль жизни, соответствующий их положению государственных деятелей (1889 г.) и претендующих на известность. То, что они были готовы и способны сделать эту попытку, объяснялось воспитанием, которое прививали им реформированные нормальные школы.

Монография о нормальной школе в Пюи-де-Деме показывает, насколько неполноценным был учебный план таких школ до конца века. Предлагалось лишь несколько предметов: религиозное воспитание; грамматика - колыбель формальных правил, далеких от повседневной речи; письмо, то есть каллиграфия; рисование; музыка - курс, на котором будущий учитель разучивал напевы для масс, которые ему предстояло обслуживать, а затем получал некоторую инструментальную подготовку, поскольку большинство учителей пели плохо; садоводство - предмет, который преподавался в первую очередь для помощи собственному саду; арифметика и землемерие - единственные практические навыки, которыми действительно овладевали большинство учителей, понимая, как и сельские жители и школьники, что они связаны с практическими нуждами. Только в 1880-е годы появились новшества - обогащение преподавания французского языка, введение истории и географии, попытка связать пыльные формальности с живым опытом. Изменился весь характер обычной школы. Студенты создавали клубы, занимались пешим туризмом и альпинизмом. Школа перестала быть зловещим учреждением, каким она была раньше; ...она живет, она действует". Несомненно, нам это покажется жестким и скованным. Но тон явно изменился, и новые учителя, подготовленные в Клермонте или Менде - как орлеанцы у Пеги, - действительно станут той победоносной армией, которую воспевал Шарль Пеги.

Основой престижа для них уже служили их грамотность и знание французского языка, которым они владели в равной степени с очень немногими другими людьми, что ставило их если не совсем в разряд знатных особ, то уж точно не в зависимость от священника.

 

Учителя были регистраторами и переписчиками, часто секретарями мэра и муниципального совета. Во многих местах члены деревенского совета вели свои дела на местном языке, а учитель вел протокол на французском. В качестве секретаря мэрии учитель готовил необходимые мэру документы, а зачастую и писал все его письма. Многие мэры, многие члены муниципальных советов были неграмотны или не более того. На протяжении всей Июльской монархии и Второй империи в некоторых документах можно встретить странное замечание о том, что большинство мэров "почти не умеют писать", что, не имея образования, они не понимают бланков, которые должны подписывать, что муниципальные советы и мэры "практически неграмотны". В департаменте, где треть мэров не знали французского языка, а пять шестых не умели писать, - рассуждал в 1853 г. префект департамента Бас-Рин, - учитель был незаменим. Такие условия сохранялись и позднее в изолированных районах, так что в Пиренеях в 1896 г. "большинство наших мэров почти не умеют ни читать, ни писать" (что вполне естественно для людей, выросших без образования примерно в середине века). Они не умели читать, не знали официальных правил и предоставляли все своим секретарям".

Уже в 1865 году растущее влияние учителей стало поводом для официального предупреждения. Учителя управляли делами нерадивых, зачастую неграмотных мэров. Они становились юридическими советниками сельских жителей, ссужали крестьян деньгами, писали им письма, обследовали их поля, "обретали оккультные силы". Их престиж был велик, а статус в обществе - почти "сакральным". Самое тревожное, предупреждал субпрефект Жоиньи (Йонна), что учителя даже начинают заниматься политикой".

Эти предчувствия стали серьезным фактом, когда сельские учителя, получившие более высокую квалификацию и новое самоуважение, превратились в лицензированных представителей республики. К 1890-м годам они не только руководили администрацией почти всех коммун, но и в некоторых случаях работали корреспондентами местных газет, получая полезную прибавку к зарплате и престижу. В политических отчетах часто встречается высказывание о том, что местный школьный учитель "своим влиянием на молодежь перевернул политическую жизнь коммуны". Учитель был муниципальным фонарным столбом, bec de gaz municipal - полудружелюбное, но наводящее на размышления прозвище. "Приписываемое ему политическое влияние, вероятно, было отражением сдвигов, которые, как мы видели, имели более сложные корни. Но даже если эти сведения преувеличены, они свидетельствуют о растущей роли человека, чей свет, пусть и тусклый, сильно освещал его приход.

 

Этого не могло произойти до тех пор, пока школа оставалась неважной для многих людей, что и происходило до последней четверти века. Большинство крестьян хотели, чтобы их дети работали и приносили пользу семье. Если ребенка вообще отдавали в школу, то, как правило, только для того, чтобы он прошел первый обряд причастия - важнейший обряд посвящения. После этого ребенка забирали из школы. Родители отправляют детей в школу на несколько зимних