Слепой прыжок - Павел Балашов

— Командир… вам никто не говорил, что вы негодяй?

Заславский дернулся назад и оторопело уставился на Реньи. Его взгляд мог бы заменить бегущую строку «ЧТО, БЛИН?».

— Макс, — Елена рассмеялась, — вы истинный негодяй. Вот так вот походя соблазнить женщину и после этого делать вид, что вы ни при чем и вообще «не поэт». На это, кроме истинного негодяя, никто не способен, на мой взгляд.

На лице форматировщика застыло сложное выражение. По большому счету, он примерно такого результата и собирался добиться своей речью, но вот внешние эффекты, которые сопровождали данный результат, его изрядно удивили.

— Макс… Что же вы? Где там ваше шампанское, Макс? Берите его вместе с бокалами, я буду ждать вас в своей каюте, — Елена Реньи улыбнулась, поставила на столик чашку с остатками кофе, провела ладонью по щеке Заславского, встала и вышла из столовой. Ее провожал оторопелый взгляд Макса, который так и не понял, кто кого соблазнил, и четыре взгляда остальных присутствовавших в столовой форматировщиков, которые забыли о своей ссоре, как только услышали, что командира назвали вслух «негодяем». Про свару, царившую в столовой десять минут назад, все участники уже забыли.

Когда за Еленой закрылась дверь, четыре пары глаз уставились на командира. Макс обвел взглядом в момент замолчавшую группу подготовки, слегка покраснел, встал и быстрым шагом вышел. Дверь столовой с тихим шелестом закрылась еще раз.

Леон сунул руки в карманы комбинезона и замер в позе «ну и что вам от меня такого замечательного надо?».

Отто, закурив, подошел к автомату с напитками, получил от него свою чашку черного чая, усевшись поближе к пепельнице, и с задумчивым видом начал помешивать в чашке сахар. Отсутствующий, поскольку забыл его у автомата затребовать.

Удивил всех Кай Арро. Марсианин, до сей поры достаточно спокойный, выхватил из поясного тула[7] нож, с размаху метнул его в стену. Пластиковая стена легко приняла в себя титаново-кремниевое лезвие с алмазной заточкой, заставив нож издать легкое гудение в момент остановки. А Кай, ни с того ни с сего испортивший стену, заорал что-то невнятное и бросился бежать из места сбора команды. На глазах его успели заметить слезы.

Ци Лань, еще три минуты назад взиравшая на всех с победным видом и преисполнявшаяся пафоса, проводила Арро недоумевающим взором, потом перевела взгляд на Леона и Отто:

— И что бы все это значило? Кто-нибудь может мне объяснить?

— Нет, Лань. Ибо с позиций диалектического материализма, той единственной философии, которую вы тут пропагандировали, объяснения быть не может. А мелкобуржуазные объяснения философии гедонизма и христианства я, пожалуй, не буду вам озвучивать, все равно не поймете, — Леон пришел в себя.

— Дерьмо ты, Аскеров. — Ци Лань сплюнула себе под ноги, развернулась на каблуках и вышла. Отто и Леон остались в столовой вдвоем.

— Леон, ты ей это спустишь?

— Не вижу смысла изображать из себя десять кредов.

— В каком, прости, смысле?

— Ох… Отто, большой уже, а поговорок не знаешь. Звучит это так: «Я не купюра в десять кредов, чтобы всем нравиться», — а означает в нашей ситуевине только то, что, если Лань хочет считать меня дерьмом — это ее право. В моих глазах она не сильно лучше, и прекрасно об этом осведомлена. Попробует сделать мне бяку по работе — сильно пожалеет, а в нерабочее время может выпендриваться как ее розово-красной душе угодно.

— Почему розово-красной? — Отто как будто решил доказать Леону, что истинный ариец шуток не понимает.

— О, Аллах, зачем ты все чувство юмора отдал мне? Почему же, Всевышний, ты не оставил немного этому неверному? Отто. Дорогой мой дружище. Лесбиянок уже лет триста как называют «розовыми», откуда оно пошло — не знаю. А коммунистов называют «красными», за цвета их флагов. Хотя изначально за цвет госфлага РСФСР, помните из истории такое государство?

— Это когда у русских пришел к власти Путин? — поинтересовался Отто самым простецким тоном.

— Нет, Ленин. Путин был почти на сто лет позже и ничем радикальным не отличался, кроме второго культа личности, который при нем расцвел. А некто Ленин Владимир Ильич захватил путем вооруженного переворота власть в начале двадцатого века, превратив Российскую Империю в пачку мелких княжеств и картонных республик. Так вот, самая крупная из них называлась РСФСР, и госфлаг у нее был красным. А госидеология — коммунизм. С тех пор всех комми зовут красными. Так понятно?

— Хм, — Лемке нахмурился.

— Отто!

— Да все мне понятно, — немец вдруг рассмеялся, — я просто хотел послушать твои исторические экскурсы. Что характерно, ты не знаешь, почему лесбиянки розовые, но точно знаешь, почему коммунисты красные. То ли это говорит нам о пласте твоих жизненных интересов, то ли об однобокости образования в Халифате…

— Герр Лемке, будь ты благословен перед лицом Всевышнего, Азербайджанская Республика не является частью Халифата. Мое вероисповедание — это дань культурной традиции моих предков, а не государственная обязаловка!

— Да? А я уж было решил, что…

— Неправильно решил. И вообще, с какой радости я должен знать историю лесбиянок? Они, вообще, мне кто такие? С чего бы их история должна была меня интересовать?

— Ну как же, как же! Они же внесли такой весомый вклад в развитие культуры и искусства! Как же можно допускать такой нетолерантый взгляд на мир, Леон? — По лицу тевтона опять было не сказать, шутит он или издевается.

— Понимаете ли, герр Лемке… Как бы это выразить покультурней, чтобы не оскорбить вашу европейскую душу… Толерантность — это медицинский термин, вам ли не знать, и означает он полную потерю сопротивляемости организма внешним вторжениям. Абсолютно толерантный человек в этом ракурсе — это человек, чей организм поражен синдромом приобретенного иммунного дефицита, СПИДом. Знаете такую болячку? Знаете? Вот и славно. Тогда вы, наверное, вспомните, что очень долгое время все гомосексуальные сообщества ассоциировались в том числе и с этим мерзким заболеванием. Вспомнили, друг мой? Ну и скажите мне, неужели вам, образованному человеку, не претит призывать меня к «толерантности»? Чего я плохого вам сделал?

Отто, которого до глубины немецкой пунктуально-рациональной души проняло от экспрессивного монолога Леона, сидел потрясенный. Он то ли действительно не задумывался над медицинским толкованием слова «толерантность», то ли считал, что Леон вряд ли сможет настолько подкованно и обоснованно разъяснить свою позицию. По лицу товарища, конечно, было заметно, что как минимум половина экспрессии наигранна и, по большому счету, просто декорация… Но и оставшегося хватало, чтобы Лемке сильно изумился.