На пороге ночи - Серж Брюссоло

Истинная дочь прерий, Джудит привыкла к вольному воздуху и простору. Она не могла представить себя сидящей в четырех стенах подобно большинству горожан. На ферме двери и ставни никогда не запирались, ветер, солнце и пыль свободно разгуливали по всем комнатам и коридорам, не встречая ни малейшего препятствия. В городе все было иначе: люди заживо гноили себя в силосных башнях «высоток», огромных коробках, которые в лучшем случае годились под зернохранилища.

«Прячутся, – часто говорил Джедеди. – Скрываются от Божьего гнева. Слишком уж много на них грехов! Вот они и загоняют себя в вертикальные склепы, где могут творить что хотят».

От долгого сидения Джудит чувствовала усталость во всем теле. Во время полета она не стала смотреть фильм или слушать музыку – отец не одобрил бы этого. «Если ты остался без занятия, – утверждал он, – значит, плохо выполнил свою работу или что-нибудь забыл. А уж если приходится бездельничать и тебя одолевает скука, достаточно раскрыть Библию, и никакого другого развлечения не понадобится».

Разумеется, ни о чем таком Джудит не станет говорить с федеральными агентами, это их не касается. Она не дура. До смерти матери она воспитывалась в пансионе, потом закончила окружной сельскохозяйственный колледж и получила диплом. И училась хорошо, не как-нибудь. В общем, если горожане рассчитывают, что будут иметь дело с деревенской простушкой, то напрасно.

В аэропорту Джудит встретили два угрюмых агента федеральной службы, и, сколько она ни старалась, ей не удалось выудить из них ни слова. Так же молча они довели ее до лифта в здании ФБР, сообщив наконец, что на десятом этаже ее ждут специальный агент Матайас Грегори Миковски и психолог Сандра Ди Каччо.

Оказавшись в холле офиса, Джудит сразу насторожилась: озабоченные лица сыщика и психолога не предвещали ничего хорошего.

– Что случилось? – пробормотала она. – Это не он, не мой сын?

Во время полета в ее голове крутилась одна и та же мысль. Джудит знала о случаях, когда даже с помощью генетической экспертизы не удавалось достоверно установить личность похищенного ребенка. Что это было: страх, а может, надежда? Она и не знала.

– Не волнуйтесь, – женщина сделала шаг ей навстречу, – сомнений нет, мы провели глубокую генетическую экспертизу на основе анализа образцов крови, взятых в клинике, где вы рожали. Это ваш ребенок. Оттого мы и не предупредили вас сразу – требовались доказательства и мы не хотели вас травмировать в случае ошибки.

Вдруг Джудит почувствовала резкую слабость, ей захотелось на что-нибудь опереться. Все тело покрылось ледяным потом, особенно бедра и верхняя часть ног: на мгновение Джудит показалось, что ей не удалось справиться с мочевым пузырем.

– Оставляю вас вдвоем, – раздался голос специального агента, все время державшегося в отдалении. – Если буду нужен, я – у Робина.

Сыщик вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Услышав имя Робин, Джудит попыталась представить сына, находившегося там, за перегородкой. Она надеялась, что сейчас, после всех этих лет, проведенных в разлуке, на нее внезапно нахлынет радость, но ничего не происходило.

«Поздно, – сказала она себе, – я слишком долго ждала, что-то во мне умерло».

Ей вспомнились страшные слова, однажды произнесенные соседкой, когда та пришла к ним на ферму. Женщина была замужем за военным, первоклассным летчиком, не вернувшимся с вьетнамской войны. Она считала его погибшим (пропавшим без вести, согласно уставной терминологии), пока в один прекрасный день – через четыре года после исчезновения – муж вдруг не появился из небытия.

«Прошло чересчур много времени, – призналась тогда соседка. – Я его еще любила, но так, как любят покойников, – с обязательным портретом на камине. Он для меня уже не был… из плоти и крови, стал призраком. Разве можно жить с призраком?»

Не превратится ли и для нее Робин в призрак?

Ее собеседница присела на стул. По тому, сколько усилий прикладывала психолог, чтобы казаться спокойной, Джудит заключила, что не все идет гладко. На вид ей было около сорока лет, крашеные рыжие волосы, черный костюм. Довольно привлекательная, хотя нос и рот великоваты. Наверное, гречанка или итало-американка с холеными ручками истинной горожанки. Джудит уже в который раз подумала о своих неухоженных руках, и ей стало стыдно.

– Меня зовут Санди Ди Каччо, – объявила рыжеволосая. – Я здесь для того, чтобы вам помочь. Случай, с которым мы столкнулись, не совсем обычный… – Она помедлила, чуть прикусив нижнюю губу, что выдавало ее волнение. – Когда к нам привели Робина, нас очень удивило его поведение. С достоинством и без малейших признаков безумия он всякий раз, когда мы его о чем-нибудь спрашивали, в ответ только называл свое имя, титул и воинское звание. Он действовал в полном соответствии с Женевской конвенцией, регламентирующей поведение военнопленного. И это не было шуткой или издевкой: ребенок вел себя совершенно естественно.

Джудит всплеснула руками, ничего не понимая.

– Подождите, – с трудом выговорила она, – какие титулы, какие звания? О чем речь? Ведь это десятилетний мальчишка, а не офицер военно-воздушных сил, посадивший свой самолет на вражеской территории!

– Знаю, – мягко ответила психолог, чтобы успокоить Джудит. – Но Робин фантазирует, пребывает, если так можно выразиться, в иной реальности.

– Вы хотите сказать, что он… сумасшедший?

– Конечно, нет. Фантазирование – особое защитное поведение – часто используется детьми, когда они оказываются в неблагоприятной или враждебной для них среде. У всех детей в тот или иной период времени наблюдается синдром фантазирования, это неизбежная фаза их развития. Все подростки, например, проходят через стадию мифомании, или мнимой лживости: они изобретают несуществующие родственные связи. Вам не приходилось слышать такое: «Мои мать и отец на самом деле не мои родители, они меня усыновили, в действительности я сын очень важной персоны…» Излюбленный прием. Иногда они придумывают друзей. И представьте, такой «семейный роман» поддерживает их в жизни, помогает им. Обычно это норма, но подобная привычка становится патологией, когда ребята начинают вести себя так постоянно. Тогда мы имеем дело с серьезным психическим расстройством – потерей личностной идентичности.

Джудит с трудом следила за мыслью Сандры. Ей не терпелось поскорее увидеть своего сына. Нет, не прижать его к груди, а именно увидеть . Раньше ей казалось, что она сразу же бросится к нему, задушит в объятиях. Но потом, во время путешествия, по мере того как расстояние между ними сокращалось, она почувствовала, как ею овладевает ледяной ужас. Сильное эмоциональное напряжение словно парализовало все ее чувства. Когда Джудит переступила порог здания Федерального бюро, неловкость ее возросла еще больше.

– Мы провели ряд тестов, – продолжала психолог, – оказалось, что мальчик очень умен, я бы даже сказала слишком для своих лет. Интеллектуальный коэффициент сто шестьдесят – неправдоподобно высокий результат для десятилетнего ребенка. У него прекрасная речь, хотя он говорит с иностранным акцентом, похожим на выговор жителей Центральной Европы. Буквально по крупицам мы воссоздали историю его жизни, по крайней мере той, которую он, как ему кажется, прожил. Если его послушать, то он принц, наследник воображаемого королевства, которым завладели большевики. Принц в изгнании, он был вынужден скрываться из страха, что его уничтожат террористы. Но одно не вызывает у нас ни малейших сомнений – у Робина очень приблизительное представление о стране, где он находится, и он совсем не знает современных реалий. Робин не способен назвать самые обычные предметы: телевизор, компьютер, космическую ракету. Космонавтов он принимает за водолазов. Создается впечатление, что Робин провел много лет за рамками современной жизни, вернулся из прошлого. Его мир – мир дней давно минувших. Его невозможно поймать на незнании чего-либо из эпохи Древней Греции или Рима, он цитирует в подлиннике Ювенала и Геродота, но у него лишь самое общее понятие о Второй мировой войне. По его словам, он жил во дворце в окружении пажей, животных, чудесных игрушек. Он вспоминает об этом с такой живостью, без малейшего хвастовства, без нездорового возбуждения. Его невозможно сбить с толку, запутать, поймать на противоречиях. У него так называемый структурированный бред. Видно, что он над ним постоянно работал, возводя этаж за этажом.

– А вы ему, конечно, не поверили?

– Нет, – подтвердила Сандра, – не поверила. Слишком неправдоподобно. Напротив, я склоняюсь к мысли, что он жил в обстановке, вызывавшей у него тревогу и страх, и, чтобы противостоять этому, создал свой воображаемый мир. На языке психологии такое явление называется фантазированием, это защитный механизм психики, часто проявляющийся, у детей. Они строят вселенную, где они всемогущи, наследники королей или нечто подобное. Робин в мечтах превращается в Питера Пэна, царствующего над брошенными детьми, маленькими слугами и пажами. Эта вселенная исключает взрослых, он окружен только детьми и благородными животными, которые ему повинуются и с которыми он говорит на одном языке, как Тарзан. Животные – очень показательный симптом.