На пороге ночи - Серж Брюссоло

Пальцы дрожали, и Джудит лишь со второй попытки удалось справиться с дверью такси.

«Ты проиграешь, – донесся откуда-то изнутри пораженческий голосок. – Никогда тебя не полюбит этот паренек, так не похожий на всех остальных».

Такси продолжало двигаться в плотном потоке машин. Словно во сне перед Джудит проносились улицы, деревья, дома. Как установить связь и создать подобие доверительных отношений с этим странным человечком, свалившимся на ее голову прямо с Марса? Если он проявит упорство и останется в своем эфемерном мире, она потеряет его навсегда. Робин проведет остаток дней в психиатрической лечебнице, окончательно отрезанный от нормальной жизни. Но как спустить его с небес на землю?

– Не нравится мне город, – вдруг произнес мальчик. – Грязь и уродство. Люди на редкость вульгарны. Те, с кем мне пришлось общаться, не отличались развитым интеллектом. Раньше я не имел дела с народом. Но может быть, я употребляю слова, значение которых вам не понятно? Скажите, если так. Я постараюсь выражаться проще. Буду вам очень обязан, если выполните мою просьбу.

Она так сильно стиснула ручку чемодана, что пальцы побелели. От надменности, исходившей от Робина, Джудит все больше становилось не по себе. Он считал себя центром вселенной, блистательно исполняя роль королевского отпрыска. Где, интересно, он этого набрался? В фильмах, книгах? Сдержанные жесты, словно он все время следит за впечатлением, которое производит на окружающих. Ни одного произвольного движения. Настоящая карикатура на взрослого. Просто ужас…

Джудит, готовая ко всему, ожидавшая увидеть перед собой сломленного, нервного, истеричного ребенка, возможно, с лицом, изуродованным нервным тиком, никак не могла заставить себя почувствовать хоть каплю симпатии к этому маленькому денди с ледяным взглядом. Красивый мальчик, но в его красоте есть что-то настораживающее. Что-то… металлическое .

Такси выехало на загородное шоссе, ведущее к аэропорту. Робин, застыв в глубине сиденья, наблюдал через боковое стекло за всем происходящим вокруг с таким видом, будто они проезжали по зоопарку. Иногда уголки его губ трогала улыбка, но Джудит не могла определить, что ее вызвало. Женщина больше не произнесла ни слова: боялась заговорить и услышать свою запинающуюся речь, которая могла не понравиться мальчишке. Она не привыкла к бурному излиянию чувств, в доме не принято было целоваться, а если уж изредка это и происходило, то лишь по случаю какого-нибудь семейного праздника. При этом важно было соблюдать чувство меры. «Только сухими губами!» – вдалбливал ей Джедеди. Если прежде Джудит боялась, что суровые правила их быта осложнят процесс привыкания Робина к новой обстановке, то теперь она понимала, как велико было ее заблуждение. «Что ж, тем лучше», – подумалось ей.

Все оставшееся время пути, пока они добирались до аэропорта, Джудит ломала себе голову, как ей умудриться трижды в неделю водить сына к детскому психиатру. В их деревушке, разумеется, такого врача не было. В Голден-Блаф жили только здоровые духом люди! Единственной возможностью оставалась поездка в ближайший городок, находившийся за двести миль, где имелся психдиспансер. Но был ли там специалист высокого класса? Встречались ли в его практике подобные случаи? Джудит не была уверена. За лечение Робина способно было взяться только какое-нибудь светило психоанализа, а разве хватит у нее для этого средств?

– Мы все-таки знаем друг друга, – вдруг сказал Робин, повернувшись к Джудит. – Ведь вы уже были моей надзирательницей в лагере для военнопленных, обтянутом колючей проволокой, не правда ли? Я вспомнил. Ваше лицо мне сразу показалось знакомым, только я не мог понять, когда мы встречались.

– Ты был совсем маленький, – почти прошептала Джудит. – Тебе исполнилось всего три года. Не думала, что тебе со мной было так плохо.

– Если говорить откровенно, – мальчик сдвинул брови у переносицы, – о том времени у меня почти не осталось воспоминаний. Лишь железная проволока, через нее был пропущен электрический ток, да? Моя мать Антония так говорила. Вы, кажется, меня не били… иначе я бы этого не забыл. Меня никуда не пускали, и все. Не вижу причины за это на вас обижаться. Каждый выполняет свою работу.

Как ни горько было Джудит слушать сына, она постаралась взять себя в руки. Рано взвиваться на дыбы… потом, как знать, нет ли здесь провокации? Спокойствие и терпение. Настоящая битва останется невидимой для глаз, она продлится годы, то будет кропотливый труд муравья, возводящего свой замок. Словесными стычками, рыданиями и истериками ничего не добьешься. Она будет сражаться, шаг за шагом отвоевывая утраченную когда-то территорию. Но главное – не спешить, ни в коем случае не пытаться быстрее решить исход боя. И не сдаваться, по крайней мере в самом начале!

– Остается уладить еще одно, – продолжил Робин. – Давайте сразу условимся соблюдать дистанцию, ведь наши отношения теперь не представляют секрета. Я сознаю, что вы ко мне приставлены для того, чтобы я не убежал, и у вас большие возможности – помощь агентов тайной полиции. Они хотели ввести меня в заблуждение этой историей с похищением, но я не так глуп. Мне известно, кто я и кто мои родители, так что не пытайтесь меня разубеждать, вы только потеряете время. Повторяю, я буду очень покорным пленником, но лишь до тех пор, пока мать или отец не приедут сюда, чтобы меня освободить. И когда этот час пробьет, вы обретете в моем лице злейшего врага, предпочитаю заранее вас предупредить.

Джудит слушала, поражаясь его странному акценту. Ей пришло в голову, что необычная манера речи еще больше отдаляла от нее сына. Робин очень четко произносил каждый слог и звук, подобно старым бостонским аристократам или дикторам на радио. Робин говорил так, как никогда и нигде не говорят дети, за исключением, может быть, двора английской королевы. Джудит ощутила прилив ненависти к человеку, который изуродовал ее сына, сделав из него ученую обезьянку. Чем он забил ему мозги, какими нелепыми баснями, чтобы полностью его подчинить? Впрочем, не все ли равно, раз ему это удалось?

«Путь к нему предстоит долгий, – подумала Джудит, стараясь подавить чувство гнева. – Хватит ли у меня сил?»

Да, она продержалась семь лет, все правильно. Другая на ее месте могла тысячу раз сойти с ума, стать алкоголичкой или свести счеты с жизнью. Но за семь лет борьбы силы ее иссякли. «Мое терпение истощилось», – признавалась она себе, не спуская глаз с серого полотна дороги. Вот в чем загвоздка. Хотелось все ускорить, побыстрее вновь завладеть тем, что возвращено. От Робина помощи ждать не приходилось. И опять ей выпутываться одной. Психоанализ тоже особых надежд не внушал. В лучшем случае лекарства превратят мальчишку в зомби, сделают бесхребетным.

«Ничего не наладится до тех пор, пока не будет пойман похититель, – размышляла Джудит. – Пока он для Робина остается сказочным героем, я не смогу на него влиять».

Она понимала, что не следует рассчитывать на улучшение отношений с сыном, пока тот не увидит своего героя в наручниках, жалкого, ничтожного, в окружении полицейских. Может быть, Робин посмотрит на все другими глазами, и у нее появится шанс развеять волшебные грезы. Только тогда, когда с палача будет сорвана маска, «наследный принц» станет тем, кто он есть на самом деле: несчастным, одураченным ребенком.

Нельзя забывать и о Джедеди . Джудит трепетала при мысли о том, как он мог себя повести. Ах, как горько она сожалела, что посвятила отца во все подробности прошлого образа жизни мальчика. «Мой самый большой недостаток в том, что я совсем не умею врать, – подумала Джудит. – Поздно. Что сделано, то сделано».

6

В самолете Робин не произнес ни слова, и для Джудит возвращение домой стало восхождением на Голгофу. По правде говоря, она тоже никогда не отличалась болтливостью. Сколько она себя помнила, ее всегда упрекали в том, что у нее рот на замке. Сначала в школе, потом в супружестве. Брукса этот недостаток жены приводил в ярость. «Черт побери! – ругался он. – Язык тебе, что ли, отрезали? Другие бабы трещат без умолку, а ты вроде немой! Мне иногда кажется, что я женат на калеке. Зато ночью, когда спишь, другое дело: так бормочешь, что просто заслушаешься. Есть от чего свихнуться».

Джудит знала, что разговаривает во сне, и с детства стыдилась своего ночного красноречия.

«Голос дьявола, голос твоей нечистой совести, – любил повторять Джедеди. – Нужно его заглушить. Ты должна спать с кляпом, тогда проклятые речи задохнутся. Если дать им волю, они сразу же вобьют дурные мысли в головы невинных детей, которые в десять раз лучше тебя».

С тех пор каждый раз перед тем, как лечь спать, Джудит засовывала в рот свернутую в комок тряпицу, которую отец привязывал ей к подбородку, чтобы ночью она не могла произнести ни звука. Особенную муку приспособление доставляло при насморке, и несколько раз Джудит чуть не задохнулась. У нее и по сей день сохранилась привычка не раскрывать рта по ночам, а в голове продолжал раздаваться голос Джедеди: «Пусть это умрет внутри тебя, понимаешь? Как пойманная оса в банке. Нельзя выпускать ее наружу. Ни в коем случае».